Том 2(2). О времени и реке. Роман (окончание) - Томас Клейтон Вулф

Ça va! Ça va bien![158] — она крайне решительно закивала головой. — Laissez comme ça! Les Américains aiment mieux comme ça — un peu d'accent, n'est-ce pas?[159] — сказала она хитро. — Pour les Américains[160].

— Ah, oui![161] — тут же откликнулась другая женщина, серьезно кивая. — Vous avez raison. Ce n'est pas bon de parler trop correctement. Un peu d'accent est mieux. Ils aiment ça — les Américains[162].

Они кивнули друг другу мудро и многозначительно: их лица комично красноречиво выражали ту странную смесь алчности, жесткой приземленности и провинциальной наивности, которая характерна для образа француза в любой точке земли. Потом, глядя на молодого человека, который неловко стоял перед бюро, младшая из двух женщин холодно осведомилась:

— Мсье?..

Молодая женщина была в возрасте, наверное, лет этак двадцати восьми, но ее холодное, смуглое лицо: худое, желтое, резко разделенное пополам большим «орлиным» носом, — выдавало бесконечный запас зрелости, холодной подозрительности и непоколебимой скупости. Было такое ощущение, что с самого рождения ее дух был погружен в жесткий и горький раствор человеческой непорядочности и беззакония, что она впитала кислую пищу недоверия и житейской мудрости с молоком матери; что ее черствое сердце и холодные темные глаза никогда не знали молодости, не помнили невинности, не были ослеплены романтическими фантазиями. Как будто она сразу выпрыгнула, взрослая и закованная в броню, прямо из колыбели, разбирающаяся во всех мрачных искусствах поиска самой себя, сжимающая свои первые су в потной ладошке и обученная складывать и вычитать еще до того, как прощебетала наизусть свой первый детский стишок.

Такое лицо женщины было воплощением холодной и суровой властности, недоверия и неприступности. Такое лицо действительно воплощало самый образ души администратора отеля, безупречной в своем совершенстве купленной вежливости, но такой суровой, холодной, безжизненной, жестокой, как ад, упрямой, как гранитная скала, и совершенно чуждой любому теплому лучу милосердия, любой милости или состраданию, когда дело касалось ее собственной выгоды ценой какой бы то ни было чужой потери.

И все же, при всей своей холодной и мирской бесчеловечности, лицо у женщины было страстное. Ее густые черные брови были почти совсем прямые, толстые, сросшиеся над глазами; верхняя губа темная, с редкими, но заметными черными волосками усов; лицо, холодное и твердое, полное недоверия, горевшее тлеющим огнем темного зловещего желания, несло печать некоего странного симбиоза жадности и страсти, которую он видел на лицах таких женщин по всей Франции.

Он видел этих женщин везде: за кассой в ресторанах, лавках, магазинах, за стойками в кафе, театрах и борделях или в бюро таких вот отелей. Иногда они были одни, иногда сидели по двое за огромными высокими столами, как на троне, как королевы выгоды и алчности, и возились с бесконечными цифрами в своих гроссбухах с медленной внимательностью и болезненной жадностью. Они сидели, по отдельности или в два ряда, за высокими столами возле двери, излучая из своих жестоких глаз быстрые взгляды, полные холодного недоверия, бросая их то на клиентов, то друг на друга, и задумчиво вели какие-то тайные разговоры, проверяя и сравнивая бухгалтерские книги друг друга. Казалось, что они на самом деле посажены там не только для того, чтобы следить за всеми мошенничествами и предательствами мира, но и для того, чтобы следить друг за другом.

И все же, с их темными волосками на верхней губе, со всей их холодной, жесткой недоверчивостью, их жадностью и алчностью, — Юджин всегда чувствовал в них некую нотку зловещей страсти. Он чувствовал, что, когда все бухгалтерские подсчеты прошедшего дня были закончены, последняя запись внесена в огромную книгу, последняя цифра прибавлена и последние капли пота выжаты из последних свинцовых су, — тогда, он предполагал, они закрывают ставни, обнажают зубы в улыбке дикой радости и идут на свидание со своим любовником, каким-нибудь Джеком-Потрошителем. Потому что на таких лицах, даже в дневное время, когда они полны бесстрастия и холодного недоверия, с почти неприличной открытостью читается пыл их ночных тайных похождений; требуется лишь небольшое усилие воображения, чтобы увидеть этих женщин лежащими в мерзкой, интимной темноте, в союзе злой химии тела, запертых в тисках преступной любви, с зубами, оголенными для укуса, в блеске нечестивого и беззаконного экстаза, издающих дикие стоны.

Таково было лицо молодой женщины в бюро отеля, которая теперь посмотрела на него с холодным вопросительным недоверием и сказала:

— Мсье?..

— Я — я хотел бы номер у вас… — пробормотал он неуклюже, запинаясь, встретившись с ее жестким, бесстрастным взглядом, и нечаянно начиная говорить с ней на своем родном языке.

— Comment?[163] — резко переспросила она, немного в замешательстве от того, что к ней вот так сразу обратились на языке, в котором она только что прилежно, но не очень успешно практиковалась. — Vous désirez?[164]

— Une Chambre, — пробормотал он, — pas trop chère[165].

— Ax-x — номер! Он говорит, что хочет комнату, моя дорогая, — вклинилась в разговор маленькая старушка, быстро и охотно. Она быстро вскочила и подошла к нему с жадным блеском в острых старых глазах, с какой-то непонятной надеждой на худом лице.

— Вы иностранец? — по-прежнему с нетерпеливой надеждой в голосе и глазах спросила она, резко взглянув на него. — Американец?

— Ну да, — сказал Юджин.

— Ах-х! — она опять вздохнула тихонько, но с каким-то жадным удовлетворением.

— Я так и думала!.. Ивонн! Ивонн! — резко крикнула она, обращаясь к другой женщине в сильном волнении. — Он американец, он хочет номер, и он должен получить что-то хорошее. Американец, — она стрекотала, как пулемет, — лучшее, что есть в отеле…

— О, да! — закричала Ивонн, вставая. — Он быть уверенным, что мы его хорошо принять! Ни минута не промедляя! — воскликнула она, зазвонила в колокольчик и позвала: — Жан! Жан!

— Ох, нет-нет, — заикаясь, пролепетал юноша, — не нужно самое лучшее — это же только для меня одного, я буду один, — обратился он к маленькой старой мадам, — мне лучше бы что-то не очень дорогое, — отчаянно сказал он.

— Ах-ха-ха! — она рассмеялась тихим смешком, полным коварства и удовлетворения и продолжала хитро всматриваться в него. — Американец! И молодой к тому же!.. Сколько вам лет, мальчик мой?

— Д-д-двадцать четыре, — заикаясь, сказал он, беспомощно глядя на нее.

— Ах-ха-ха! — опять этот тихий коварный смех. — Я так и думала, но почему вы здесь?.. Что вы делаете здесь, в Орлеане, а? — спросила она повелительно, но ласково. — Что привело вас сюда, мой мальчик?

— Почему, почему… — забормотал он смущенно, а затем, не найдя никакого удовлетворительного объяснения (поскольку его и не