Том 2(2). О времени и реке. Роман (окончание) - Томас Клейтон Вулф

Сколько-то потратил, сказал он.

— Ах, я знаю, — ответила она с явным сожалением. — Все молодые американцы тратят деньги таким образом… Не делайте этого, мой мальчик! — ее сухая рука, похожая на лапку с когтями, поднялась и ухватила его за руку. — Обещайте мне, что больше не станете давать денег развратным девицам… Они плохие, плохие… позор Франции… Вы лучше найдите себе хорошую девушку, мой мальчик… Я знаю нескольких хороших девушек здесь, в Орлеане… Я представлю им вас… Только не ходите в кафе, мой мальчик! Или, если уж вы все-таки пойдете, не общайтесь там с девицами… Ни одна хорошая, порядочная женщина здесь, в Орлеане, не ходит в кафе… все женщины, которых вы можете встретить там — плохие, плохие!.. В кафе, — заключила она некстати, — на площади Мартруа. Вот там, там все эти девицы! Если все-таки пойдете, расскажите мне завтра, какая там музыка… У них хорошая музыка там… Я люблю хорошую музыку… А ее так редко можно услышать здесь, в Орлеане… Здесь вообще так мало развлечений для достойной женщины! Иногда я хочу пойти в кафе, чтобы послушать музыку, но ведь если я пойду, это повредит моей репутации порядочной женщины… Ну что, я полагаю, вы все-таки пойдете в кафе сегодня вечером? — спросила она с каким-то роковым сожалением, но с жадным любопытным блеском в ее старых глазах. — Все американцы, приехав сюда, идут в кафе. Это единственное место, где здесь можно развлечься.

К десяти часам вечера, когда уже пора было отдыхать или ложиться спать, Юджин сбежал от старой мадам и пошел в кафе, про которое она говорила. Там был оркестр из трех музыкантов; он играл то, что обычно играют во французских кафе; и много зеркал, и длинные старые диваны из потертой, потрепанной кожи вдоль стен; и несколько молодых проституток, сидящих поодиночке за столиками и терпеливо строящих глазки местным орлеанским франтам, которые поглаживали усы и стреляли глазами в ответ, но тратить денег на проституток не желали. Кроме того, там была одна очень симпатичная, просто прелестная блондинка, соблазнительная и, судя по всему, опытная проститутка из Парижа, которая никому глазок не строила, а просто сидела себе за столом, задумчиво нахмурившись, с полузакрытыми глазами и с сигаретой во рту, старательно раскладывала пасьянс и демонстрировала совершенное равнодушие к флиртующим орлеанским ловеласам, хотя те бросали множество томных взглядов в ее сторону.

Мужчины играли в карты или домино, потихоньку, шепотом вели свои тайные разговоры, а затем вдруг громко покатывались со смеху; оркестр играл музыку, обычную для французского кафе; официанты бегали туда-сюда с подносами и горами стаканов; владелец ресторана ходил от стола к столу и разговаривал со своими постоянными клиентами; женщины терпеливо сидели за столом, улыбались и стреляли глазками, когда ловили на себе чей-то взгляд; и вся эта сцена как-то показалась Юджину моментально, остро знакомой, как будто он наблюдал ее всю свою жизнь.

И он не знал, почему это было так. Но что-то важное в сути и структуре этой сцены — красивая, шикарная проститутка из Парижа, местные орлеанские соблазнители, ощущение тишины, тайны и тьмы вокруг него в старом спящем городе, где в этот час это место оставалось единственным, предлагающим тепло, веселье и легкость, и даже иногда раздающиеся пронзительные гудки и свист на железнодорожной станции неподалеку — все эти вещи, явления и люди имели нечто себе подобное, так или иначе, в жизни небольших городков по всему миру, и в том числе в той жизни, которую он знал в своем родном маленьком городке в детстве, когда лежал в своей постели в темноте и слышал далекий гудок и грохот уходящего поезда, и видел в самой глубине, в самых горячих желаниях своего сердца, образ далекого, сияющего, сказочного, тысячебашенного, волшебного города, и думал о прекрасной и соблазнительной рыжеволосой женщине по имени Нора Райан, которая в том же году приехала из большого города пожить в пансионате его матери, и чей приход и уход всегда был окутан некой тайной и чудом для них всех; и он чувствовал тогда, как и сейчас, немую ночную тишину города вокруг, надвигающееся предвидение дикой радости, сердцебиение десятков тысяч спящих людей.

И это чувство невыразимой потери и близости, странности и реальности оставалось с ним позже, когда он покинул закрывающееся кафе и пошел домой к своей гостинице по тихой мощеной улице между рядами старых, неподвижных домов, мимо тайны, укрытой ставнями магазинов.

И позже это чувство стало еще более сильным и странным, чем когда-либо, когда он лежал в своей роскошной кровати в гостинице, читая вырезки в альбоме графини; созданные американскими писаками образчики газетных штампов, которые эта старая женщина набрала в тысяче городков по всей Америке, привезла сюда и читала здесь, в полночной тишине этого древнего города, когда звон громадных колоколов собора замирал в воздухе. Чудесные переплетения темных случайностей и чьих-то судеб — близкие, как сердце, и далекие, как небо, знакомые, как собственная жизнь, и странные, как мечта.

XCIII

В последующие недели Юджин обнаружил в совершенно абсурдном, нелогичном, но любопытно убедительном поведении старой мадам превосходную разоблачающую иллюстрацию психологии обмана, самогипноза самозванца. Когда он начинал протестовать по поводу наглости ее рассказов, шитых белыми нитками фантастических рассказов, из которых она к тому моменту соткала целую паутину о нем, его семье, его богатстве, его авторитете, его влиянии и его профессии, при этом открыто и бесцеремонно используя великие имена и названия, о которых он даже толком ничего не знал и уж точно не смог бы ничего рассказать, — старуха немедленно отвечала ему серией аргументов, столь гениальных и убедительных, что на мгновение он сам признавал себя почти побежденным их гипнотической силой, хотя и знал, что они являются не более чем нелепой ложью.

— Послушайте, — говорил он обиженно. — Что вы имеете в виду, говоря всем этим людям, что я представляю «Нью-Йорк таймс»? И что мне останется делать, если «Нью-Йорк Таймс» вдруг прослышат об этом? Да меня бросят в тюрьму за мошенничество, за использование их имени, когда я не имел права это делать! Между прочим, вы-то будете в безопасности, вы будете, да, — сказал он с горечью. — Я буду страдать один: вы всегда можете выйти сухой из воды, заявив, что вы действовали добросовестно, что вы действительно думали, что я работаю на «Таймс», только и всего!

— Но вы же правда там работаете, не так ли? — она посмотрела на него с удивлением и недоумением на лице.

— Нет! — закричал он. —