Том 2(2). О времени и реке. Роман (окончание) - Томас Клейтон Вулф

И все же демоны беспорядочных и мучительных скитаний вернулись к нему со всей своей яростью: он знал, что должен уехать, что он должен продолжать ради какой-то другой цели; вот только он не знал, куда же ехать. Как утопающий, который хватается за соломинку, он искал какую-то причину или цель в жизни, какое-то оправдание для своих странствий, какую-то точку приложения для его ожесточенного желания. Тысяча планов и проектов возникали в его голове, но каждый следующий, казалось, был еще более бесполезным, безнадежным, бесплодным, чем предыдущие. Он хотел вернуться в Париж, «осесть и начать писать». Или он хотел вернуться в Англию, снять комнату в Лондоне, повидать Оксфорд, Озерный край, Корнуолл, Девон — тысячи городов и населенных пунктов, навевающие тысячи мимолетных воспоминаний, призванные обеспечить хоть какие-то разумные цели для его слепых странствий. Или он хотел поехать на юг Франции, «в какое-нибудь тихое место», или в Швейцарию, «в какое-нибудь тихое место», или в Германию, Вену, Италию, Испанию, на Майорку — разумеется, всегда для того, чтобы «поселиться в каком-нибудь тихом месте» — а для чего? Для чего? Ну, всегда, разумеется, он оправдывал это тем, «чтобы писать»… «Чтобы писать»! Боже правый!

«Чтобы писать!» Как только Юджин произносил, хотя бы мысленно, эти слова, старый знакомый, тупой и скучный стыд возвращался и заставлял его ненавидеть свою жизнь, и все эти бесплодные, пустые, притворные желания своей души. «Чтобы писать» — всегда искать волшебные небеса, золотой климат, мудрых и прекрасных людей, которые сделают его лучше и талантливее. «Чтобы писать» — всегда искать в заколдованных расстояниях, в мечтательных перспективах дурацких заблуждений ту силу и уверенность, которую он не мог найти сам в себе. «Чтобы писать» — быть самым глупым, тщеславным, и бессильным из всех самозванцев, человеком, который обыскал весь мир в поисках места, «чтобы писать», хотя теперь он знал, с неприкрытой, жестокой остротой, которую даровала ему его жизнь и опыт: на самом деле место, «чтобы писать», могло быть Бруклин, Нью-Йорк, Хаммерсмит или Канзас — да вообще любое место на земле, будь у него достаточно горячее сердце и достаточно силы, веры, отчаяния, мужества, и кроме всего прочего, горькой и невыносимой необходимости.

Теперь, согласившись сопровождать графиню во время ее визита к маркизе, он вдруг решил сразу уехать из Орлеана, переночевать в Блуа и поехать в Тур на следующий же день после посещения Морнэ. И с этими мыслями Юджин собрал свою сумку, заплатил по счету в гостинице и в назначенный день отправился со старой мадам, которая в течение двух недель была его самоназначенным гидом и хранителем.

XCV

Деревня Морнэ представляла собой маленькое древнее поселение, похожее на тысячи других, расположенное рядом с воротами замка, от которого она и получила свое название. Слуга ждал их на станции за рулем автомобиля: они сели и быстро полетели через все поселение — плотное скопление старых серо-лимонных зданий с черепичными крышами (или изредка с соломенными), лавки деревенских бакалейщиков, сапожников, пекарей, которые сами были видны через маленькие мансардные окна; кое-какие хозяйственные постройки, мимолетный вид старого мощеного двора возле какого-то сарая, тележки, сельскохозяйственные орудия — маленькая живая вселенная, компактная, непрерывная, заканчивающаяся у края дороги, за которой почти сразу возвышались ворота поместья.

Они проехали через ворота, затем по длинной и величественной аллее из благородных деревьев и остановились перед огромным парадным входом в замок. Когда они приблизились, лакей быстро сбежал вниз по лестнице, открыл дверь автомобиля, поклонился, потом во главе с ним они вошли в холл, откуда были препровождены в большой салон, где их уже ждала хозяйка.

Маркиза де Морнэ была женщина лет шестидесяти, но судя по энергии и бодрости и по ее внешности она, казалось, была в самом расцвете сил. Это была чрезвычайно импозантная дама, высокая и сильная, как мужчина, почти гороподобная и невероятно впечатляющая. До сих пор Юджин был не слишком доволен французами, поскольку для себя составил их собирательный образ как людей среднего роста, мелких, смуглых и каких-то темных… Так что теперь он был потрясен, оказавшись лицом к лицу с женщиной столь грандиозного телосложения.

У нее было широкое, круглое лицо, гладкая, загорелая и совсем без морщин кожа, как часто бывает у крестьянок, глаза были круглые, яркие и проницательные, с многочисленными лучиками мелких морщинок в уголках. Густые жесткие седые волосы были тщательно зачесаны назад и убраны с широкого, низкого лба. У мадам были большие ступни, конечности, и все тело, и вообще все у этой женщины было сильное, крупное и энергичное, кроме рук. Ее руки были пухлые, белые, маленькие, на вид совершенно беспомощные, как у младенца, отвратительно несоразмерные с силой и энергичностью остального ее большого тела.

Мадам была одета в длинное коричневое платье, полностью закрывавшее ее от шеи до пят. Это был какой-то очень старомодный наряд, или, скорее, похоже, что он был вообще вне всякой моды, но тем не менее это был наряд великолепный. Простой, домашний и в то же время элегантный, очень подходящий для той необыкновенной женщины, которая носила его.

Во всех отношениях: будь то речь, тон голоса, жесты, взгляды, действия — эта женщина демонстрировала простой, могучий и очень способный характер. Ее решительное загорелое лицо было дружелюбным и в то же время проницательным и знающим; она встретила графиню очень сердечно, но было понятно по смешинкам в ее круглых, ярких глазах, что она отнюдь не добросердечная дурочка и прекрасно умеет постоять за себя в любых обстоятельствах.

Она ждала их, прямая и улыбающаяся, когда они вошли в большую гостиную: это была великолепная комната, не меньше двенадцати метров в длину, теплая, роскошная, хотя и обставленная лаконично и просто, не было вовсе ничего холодного или отталкивающего в ее восхитительных пропорциях.

Маркиза сразу же сердечно приветствовала графиню, протянув свою маленькую пухлую белую руку в дружеском рукопожатии, а после еще и поцеловав маленькую сморщенную старушку в сухую щеку. В знак уважения к молодому американскому гостю хозяйка Морнэ с самого начала говорила по-английски. Ее английский, как и все остальное в ней, был прост, ясен, прям; она говорила бегло, хотя и с сильным акцентом.

— О, как ваши дела, дорогая? — поинтересовалась маркиза, еще раз целуя старую мадам в щечку. — Как приятно видеть вас после столько годы! Сколько же время есть прошло, с тех пор как вы бывайт в Морнэ?

— Ах, маркиза, почти семь лет, — с готовностью