Том 2(2). О времени и реке. Роман (окончание) - Томас Клейтон Вулф

вопросов о некоторых современных французских писателях: Пруст, Андре Жид, Ромен, Кокто и проч. На мгновение ее лицо ожесточилось и приобрело тот же высокомерный вид, как тогда, когда он спросил ее о правительстве.

— Я есть знать ничего об этих людях. Да, я слышала о некоторых из них. Но я никогда не есть читать их. Во Франции больше нет хороший литература. Последний, что у меня есть здесь, — она кивнула на полки, уставленные книгами, — это есть Поль Бурже. Впрочем, я и его не читать.

Через несколько мгновений они попрощались и уехали из замка. Дождь пошел снова, тусклый серый свет почти пропал, и, поскольку обратно для них не было никакого подходящего поезда, маркиза поручила своему водителю отвезти их в Блуа на машине.

Во время поездки обратно в город он редко заговаривал с графиней. И она, как будто признавая нетерпение, усталость и неприязнь, которые он испытывал по отношению к ней ближе к концу их кратких и странных отношений, тоже молчала. Когда они вернулись в гостиницу, он коротко сказал ей, что он устал и собирается пойти в свою комнату, чтобы вымыться и немного отдохнуть перед ужином.

— Ну конечно, мой дорогой, — мгновенно сказала она. — Конечно, вы должны. Я вижу, что вы устали. Может быть, — добавила она тихо, — я смогу увидеть вас снова, когда вы спуститесь?

— Конечно, сможете, — сказал он коротко, почти сердито, тоном, полным раздражения и беспокойства, которое пробудило в нем слишком долгое общение со старой мадам.

— До свидания, дорогой. Отдохните как следует. Вам это нужно…

Когда Юджин добрался до своей комнаты, он снял пальто и ботинки, лег на кровать и мгновенно заснул. Когда же он проснулся, то обнаружил, что спал почти три часа и уже восемь вечера. Уже опоздав на ужин, поспешно умывшись и одевшись, он спустился вниз, но не обнаружил никого, кроме жены владельца за стойкой. Еще до того как Юджин хотел спросить ее, где графиня, женщина, улыбаясь, сообщила ему, что старая мадам уехала и уже села на поезд обратно в Орлеан.

— Mais elle vous a remis de très affectueux adieux[210], — сказала женщина с улыбкой. — Elle vous a fait des grands compliments[211].

И в то мгновение, когда он понял, что она уехала, он почувствовал странное, смешанное чувство жалости, потери и сожаления. Он вспомнил вдруг краткость и раздражение своего прощания и что-то одинокое, грустное, невысказанное в глазах старухи, когда она прощалась с ним. Старое знакомое чувство одиночества накрыло его снова, он ощутил ту утрату и горе, которые чувствует человек, когда кто-то, кого он давно знает, уходит от него.

Книга седьмая. Кронос и Рея: Сон о Времени

XCVI

Сыграйте нам мелодию на нераздолбанном спинете, и пусть звонят колокола, пусть звонят колокола! Дайте музыку немедленно: сыграйте нам мелодию на нераздолбанном спинете. Не нужно эхо забытой мелодии, не нужно выбивать музыку из старых сломанных клавиш, не нужны призраки увядших перезвонов на пожелтевшей деке, но сыграйте нам мелодию на нераздолбанном спинете, играйте веселую музыку, какую играли на нем, когда инструмент был новым, позвольте нам узреть Моцарта, играющего в гостиной, и дайте услышать звучание дамских голосов. Но более того, разбудите суету забытых улиц, дайте услышать их звуки вновь — не заглушенными и не измененными временем, в среду утром бросьте луч света на третий крестовый поход и в обычный день позвольте нам взглянуть на Афины. Дайте послушать звучание голосов греков, и внимательно за ними понаблюдать: действительно ли они все были такими мудрыми и красивыми в десять часов утра, разрешите посмотреть, были ли у них у всех конечности идеальными, их жесты — серьезными и величественными, также дайте понюхать их пищу и поглядеть, как они едят, и услышать хотя бы один раз звук колеса на улице. Нужна текстура этих четырех забытых моментов.

Дайте нам звуки Древнего Египта в простой будничный день, позвольте услышать голос фараона Менкаура и слова Сеннуи[212], и перекличку возделывающих хлопок рабов. Разрешите послушать многоголосье и случайные звуки жизни этих древних народов: приветствия на улице, голоса домохозяек и торговцев. И дайте послушать смех женщины в шестнадцатом веке.

Волчий вой всегда будет неизменным; звук колеса всегда будет неизменным; и цокот копыт лошади на дорогах во все времена будет неизменным. Но сыграйте же нам мелодию на нераздолбанном спинете, и дайте услышать голоса рыцарей за ужином. Крик человека своей собаке и лай собаки в ответ, понукание пахарем лошади и ответное фырканье, и шум охоты, и звук текущей воды всегда будут неизменными.

По водам жизни, по времени, по времени. Играйте нам мелодию на нераздолбанном спинете и позвольте послушать настоящий шум старых ярмарок, дайте нам перенестись назад сквозь наши воспоминания и сквозь воспоминания нашей расы, дайте снова прожить миллионы забытых моментов наших жизней, дайте посмотреть на бедняков, сидящих в своих каморках в 1597 году, и дайте взглянуть на средневекового богача, стоящего спиной к камину, в то время как его жена вяжет у стола, и дайте нам подслушать их повседневные разговоры.

Разрешите нам посмотреть на людей, которые строили дома Олд-Франкфорта[213], увидеть, как они работали, и понаблюдать за ними, сидящими на обтесанных бревнах, пока они едят свой ланч, позвольте послушать их разговоры и звуки их голосов. Распустите ткань ушедшего времени, восстановите миллион маленьких нитей случайных подробностей, пока секунды не станут седыми, яркими и пыльными под живым светом, и мы увидим простые невымышленные лица людей; позвольте нам очнуться и услыхать людей на улицах, и увидать, как Тобиас Смоллетт[214] проходит мимо нашего окна.

Тогда сыграйте нам мелодию на нераздолбанном спинете, пусть время будет как дорога в Лондон, а мы — путниками на ней, и позвольте нам войти в Лондон и узнать, что за год сейчас там, на Майл-Энд-роуд, пусть будет темно, и дайте нам войти в Лондон в темноте, и услышать человеческие голоса, и посмотреть, сможем ли мы понять их, а потом дайте нам узнать, что нынче за год, найдя место для ночлега, разрешите понаблюдать, увидят ли в нас что-то таинственное, и не убегут ли от нас.

Но бывают времена еще более чуждые, времена более странные, чем времена молодых рыцарей и лошадей, и звуков пирующих таверн. Самое далекое время — это время вчерашнее: период ранней истории Америки, это голоса людей на Бродвее в 1841 году, это звуки уличного