Том 2(2). О времени и реке. Роман (окончание) - Томас Клейтон Вулф

Богородице, в то время, как монахи пели звучными голосами, отражающимися эхом в больших пространствах ектений, он увидел девушку, которую позднее не мог забыть: она села через проход от него, посмотрела на него и вяло улыбнулась. Она была маленькой, пухленькой; ее фигура была ужасно эротичной и обольстительной; она подняла голову и, казалось, сонно слушала пение монахов, и он увидел, как на ее шейке тепло и медленно бьется пульс — медленное, медленное, глубокое, теплое биение. Она повернулась к нему и снова посмотрела на него глазами, серыми и дымчатыми, с какой-то кошачьей магической силой, снова вяло улыбнулась и медленно скрестила тяжелые ноги, так что он почти ощутил неторопливое, чувственное скольжение теплого шелка. И все это время ее пульс бился медленным, глубоким, сонным теплом сводящего с ума горячего желания — и это было последним из четырех вещей, которые он видел, вспоминал и не мог забыть в Лионе.

Сияющая река, изумрудно-зеленая, волшебная, полная альпийского предвкушения весны, известной, но неоткрытой прелести; благородная кулинария Матушки Ги и Матушки Филью; жилка, бьющаяся на шее незнакомой девушки, которая выбивает медленный, теплый ритм, обещающий исполнить все желания, — вот что точно останется в его памяти обо всем этом городе, с более чем шестьюстами тысячами жизней и лиц.

А все остальное лишь дым и тишина: какие-то лица тут и там, схемы улиц, огромная площадь, холм, увенчанный храмом для паломников, священник в широкой шляпе, с щелью рта и глазами-буравчиками, музейные реликвии древней Галлии — все это преходяще, разрушено, исчезло, как дым.

Изумрудная река и яркий свет; славная еда и напитки; биение пульса в жилке на теплой шее девушки — вот что останется. Дым! Дым! И разве было когда-нибудь иначе с кем-нибудь из людей?

И снова он несся на юг в поезде.

С

Время, пожалуйста, время… Сколько же сейчас времени?.. Господа, время закрытия… Время, господа… Во мне ты можешь видеть время года… В старое доброе летнее время… Я продолжаю думать о тебе все время… все время… все время… Много, много времени назад мир стал… Вот и последний звонок, беги, мальчик, беги: ты как раз вовремя… вовремя… Есть времена, что делают нас счастли-и-ивыми, есть времена, что делают нас печа-а-а-альными… Ты помнишь ту ночь, когда ты вернулся в университет: это было время как раз сразу после смерти твоего брата, и ты только вернулся в ту ночь; я помню, что проходил через кампус перед общежитием Олд-Ист, когда увидел, как ты идешь навстречу с чемоданом в руке. Лил дождь, но мы оба остановились и заговорили друг с другом, мы зашли под защиту одного из дубов, потому что шел дождь. Я до сих пор помню старую, мокрую, блестящую кору дерева, я помню ее потому, что ты положил на нее руку и прислонился к дереву, разговаривая со мной, и я думал, какой же ты высокий. Ты, конечно, не заметил этого, ты не осознавал этого, но ты поднял голову, и она была на высоте больше двух метров над землей. И я помню все, что мы говорили этой ночью — это было то время, когда ты только вернулся после смерти твоего брата: вот когда точно это было, и я полагаю, именно поэтому я помню это так хорошо… Всем мальчикам время давно уже быть в постели… Ну, мой мальчик, я скажу тебе, когда это было: это было в то время, когда твой папа затеял эту поездку в Калифорнию — почему я так точно это знаю, потому что я тогда как раз только получил письмо от него, которое он тем же утром написал из Лос-Анджелеса, и в нем он рассказывал мне, как виделся с Джоном Болкхом и старым профессором Трумэном, и что они оба занялись бизнесом, связанным с недвижимостью, и оба богатеют не по дням, а по часам. Вот когда точно это было, сэр, в то время, когда он затеял эту поездку, в 1906 году, в конце февраля, и я только что закончил читать его письмо, когда — ну, как я сейчас говорю… Гарфилд, Артур, Гаррисон и Хейс[232]… время времени моего отца, жизнь его жизни. «Ах, Господи боже ж ты мой, — сказал он, — я знал их всех, а теперь все они ушли. Я один только остался в живых. Клянусь Богом! Я старею». В тот год на посевы напала саранча, что-то важное произошло в том году, когда была саранча, два голоса, которые я слышал в этом году… Дитя! Дитя! Кажется, так давно был этот год, когда напала саранча, и все деревья были съедены догола: это случилось, кажется, так давно…

«Чтобы всегда знать время! Юджину Ганту на его двенадцатый день рождения от его брата Б. X. Ганта. 3 октября 1912».

Чтобы всегда знать время!.. На горе внизу, в долине, глубоко, глубоко в холме, Бен, холодный, холодный, такой холодный.

— Ces arbres…[233]

— Monsieur?[234] — тонкое восковое лицо усталого галла, профессионально внимательное, брови растерянно изогнулись над старыми усталыми глазами; официант утомленно перекинул салфетку через руку. — Monsieur?

— Ces arbres, — пробормотал он, указывая беспомощно, — J'ai… j'ai… mais je les ai vu… avant…[235]

— Monsieur? — брови официанта выгнуты еще более терпеливо, с недоумением и интересом, голос скован вниманием. — Vous Dites, monsieur?[236]

— J'ai dit que… ces arbres… je les ai vu…[237] — беспомощно пробормотал Юджин и вдруг перебил сам себя с угрюмым лицом, как будто застыдившись: — Ça ne fait rien… l'addition, s'il vous plait[238].

Официант уставился на него с учтивым, каким-то болезненным удивлением, потом виновато улыбнулся, слегка пожал плечами, сказал:

— Bien, мсье, как скажете, — взял десять франков со стола, собрал в стопку грязные блюдца и положил на стол сдачу.

Когда официант ушел, он некоторое время сидел, глядя на деревья. Это было в апреле, была ночь, он был один на террасе кафе, и прохладный воздух был наполнен каким-то особым ароматом, мягким, волнующим и загадочным: цитрусового дыма, запаха неизвестных цветов, или, возможно, чего-то еще непонятного — не запах, а лишь призрак запаха, волнующий, бесплодный, и странно обольстительный аромат Прованса.

Это была ночная улица в маленьком городке Арль — старая, обшарпанная, ухабистая, на удивление грязная улица, с призрачными стволами огромных пыльных деревьев. Он никогда не был здесь раньше, и весь ее пейзаж был странный и навязчивый, как сон, и все же мгновенно и нестерпимо знакомый. Эта улица