Том 2(2). О времени и реке. Роман (окончание) - Томас Клейтон Вулф

Юджин совершенно потерял чувство времени, и сознание этого наполняло его немым ужасом. Он возвращался в свою комнату ночью, убеждая себя, что он должен работать, потом спать, потом встать утром и опять работать, и вдруг его комната наполнялась светом, под окном шумел во всю мощь громкий деловой полдень, и он сидел за своим столом, совершенно не понимая, как и сколько прошло времени.

Теперь его постоянно преследовало чувство подавляющей близости трех его потерянных друзей. Это чувство действительно стало настолько сильно, что порой незримое живое присутствие Старвика, Элинор и Энн казалось ему абсолютно реальным, как будто они вправду были с ним, рядом с ним. И знание, что они были там — поскольку это его убеждение стало навязчивой идеей и приобрело характер непоколебимой уверенности, — казалось, придавало странной и зловещей жизни жестокого, таинственного города какую-то невыразимую магию, заражало сам воздух, которым он дышал, невыносимой болью и восторгом. Вся его жизнь: сердце, ум, и дух, и каждый нерв, и сосуд, и жила его тела теперь страстно, неутомимо желали найти их. Когда и если он спал, это приносило ему одновременно невероятный экстаз и невыносимую боль.

Когда и если он выходил на улицу, теперь он делал это только с мыслью, что, может быть, найдет их, с подавляющим убеждением о возможности своей предстоящей встречи с ними. Ему казалось, что каждый его шаг приближал его к ним, что он мог встретиться с ними лицом к лицу на каждом углу, куда он поворачивал, и это знание сковывало его плоть параличом волнения, радости и ужаса.

Оба священника поели, и после того как им подали маленькие чашечки черного кофе и бокалы зеленого шартреза, прислонились к стене, чтобы насладиться спокойным, расслабленным комфортом. Священники эти были францисканцы, они ехали в Рим на юбилейный год, и, видимо, не были обделены средствами. Возле их столика стояло серебряное ведерко со льдом, поверх ободка которого были видны золотые шеи двух плавающих пустых бутылок из-под шампанского: похоже, они в своей трапезе ни в чем себе не отказывали. Официант принес коробку сигар «Корона» и молитвенно предложил им. Священники выбрали сигары со спокойным, сонным видом: они откусили концы и прикурили от огня, который официант подал им, потом медленно откинулись на мягкую стену и в течение нескольких минут «медитировали» в тишине на потолок кафе, глядя через синий, ароматный туман, наполняющий их мечтательной легкостью.

Это был прекрасный вечер в конце мая, и два священника нашли наилучшее место, чтобы насладиться им. Они заняли первый столик справа, у самого входа в кафе, а в это время года двери кафе были сняты, и вход был открыт. Снаружи священники могли видеть все весело окрашенные маленькие столы и стулья на пустой террасе, а за пределами кафе тротуар и Авеню-де-ла-Виктуар, главную улицу Ниццы. Сама улица была тихой: лишь время от времени мелькал одинокий автомобиль или цокала копытами кляча, впряженная в ветхую легкую коляску типа «виктория»; клячу нещадно понукал извозчик в поисках заработка. На деревьях вдоль улицы полностью распустилась зеленая листва, и воздух был наполнен сладким запахом деревьев, ароматом земли и сада, и неизвестных цветов. Время от времени мимо проходили люди, неспешно прогуливаясь: такой прекрасный вечер всегда вызывает желание погулять. Иногда это были молодые пары, влюбленные, обнимающие друг друга за талию, женщины, гуляющие походкой, полной сладострастного и томного умиротворения, как если бы они только что закончили акт любви. Но наверняка на самом деле они всего лишь ощущали эту чувственную тайну, красоту и аромат ночи, запах деревьев, и земли, и цветов, который, казалось, пропитывал весь этот темный континент, суля ему захватывающие обещания желания, почти физически ощутимого, и неизвестных радостей, почти вот-вот уже собирающихся сбыться.

Чудесная, невероятно соблазнительная сцена открывалась от входа в кафе, еще более захватывающая из-за атмосферы домашнего уюта, из-за очень маленького, местного масштаба, в котором жизнь протекала со звоном копыт, внезапной непринужденной близостью громких голосов прохожих, а потом угасанием и одиноким спадом всех этих уютных звуков, всплеском низкого, чувственного женского смеха в темноте, затихающим вдали цокотом копыт — и тишиной.

Оба священника ничего не упустили из этой тихой сцены: они жадно внимали ей с видом людей, которые насладились благородной трапезой, доставили себе в своем роде наркотическое удовольствие в виде хорошего табака и старого крепкого спиртного и теперь чрезвычайно довольны жизнью.

Они были странной парой, и, раз увидев, их невозможно было забыть. Большой священник был огромный человек, казалось, весь состоящий из колоссального живота, мамонтоподобное существо, раблезианский великан, крупное, похожее на луну лицо которого было яростного красного цвета от избытка еды и употребления спиртного. Его жирная шея с тройным подбородком складками выпадала на воротничок рясы, так что одежда, которую он носил, казалось, была запятнана и испачкана его собственным жиром. Все в этом большом священнике было полно кричащей, подавляющей открытости: вся его природа, казалось, пронизана юмором, таким гороподобным и всеохватывающим, что ничего в мире не может остановить его: огромное опухшее красное лицо периодически еще больше заливалось краской и становилось практически фиолетовым от удушливого смеха, и весь его огромный торс, плечи, руки и грудь, и огромный вздымающийся живот — дрожали и тряслись, как бочка, полная желе. И он был так далек от того, чтобы беспокоиться и переживать по поводу того, что о нем подумает кто-либо, испытывать страх осуждения или бояться упрека в глазах окружающего мира, что, увидев чье-то удивленное или неодобрительное лицо, он бы лишь снова рассмеялся в пароксизме вулканического веселья. В этом человеке не было ни капли скрытности: он с гороподобным добродушным презрением относился ко всему тому, что мир может сказать или подумать о нем. И потому его дружба с другим священником была еще более гротескно смешной, и хотя, конечно, великий современный брат Жан Зубодробитель из романа Рабле понимал, как это смешно выглядит, но это не мешало ему наслаждаться общением с другим священником в полном объеме.

Между тем, в отличие от этого великого, сияющего, тяжелого, ревущего, похожего на полную луну человека, было невозможно представить себе более осторожную, мелкую и лицемерную фигуру, чем другой священник. Это был маленький человечишко с серым, мрачным, худым и невероятно хитрым лицом, на котором его естественная осторожность и страх каких-либо самостоятельных действий постоянно вел гротескную, открытую войну с хитростью, коварством, жадностью, скупостью и чувственным желанием, непристойно читавшимися в его взгляде. Как раз в тот момент эта мучительная борьба между похотью и осторожностью была особенно комично очевидна: