Том 2(2). О времени и реке. Роман (окончание) - Томас Клейтон Вулф

была похожа, подумал он, на ту улицу, где он был, в каком-то маленьком городке на жарком юге, в выцветшем конце лета. Городок был, кажется, в Южной Каролине, и он был уверен, что вот-вот услышит звук одновременно знакомых и незнакомых голосов, шарканье ног, тихий усталый шелест листьев. А потом он снова увидел, какая эта улица на самом деле незнакомая, и увидел, как усталый официант составляет стулья на столы на ночь, и в кафе пусто, и только светят усталые огни, и белый усталый свет падает на старую пыльную улицу, где стоят огромные стволы старых деревьев; и он теперь точно знал, что никогда не был здесь раньше.

Потом он встал и пошел прочь, и положил руку на ствол одного из старых деревьев: кора была белая и гладкая на ощупь, они были очень похожи на платаны, которые росли дома, — и все же не это преследовало его и наполняло разум тревожными воспоминаниями. Это было невыносимое ощущение, что это место, этот пейзаж, эти огромные скрюченные ветви деревьев он уже видел раньше, что он видел все это с той же точки, где сейчас он сидел, но когда, когда, когда! И вдруг, с трепетом узнавания, который промелькнул в его мозгу, как электрическая искра, он понял, что сейчас смотрит на те же деревья, которые Ван Гог изобразил на своей картине «Дорожные рабочие», когда работал в Арле, и что он, очевидно, сидел там же, где сидел художник. Юджин, правда, отметил, что деревья в реальности имели высокие, прямые, симметричные стволы, и вспомнил, что деревья, которые нарисовал Винсент Ван Гог, имели широкие, бугристые, искривленные стволы, которые извивалась и загибались, как какие-то нереальные живые существа — и все же каким-то образом деревья Ван Гога выглядели более похожими на правду, чем сама правда, более реальными, чем сама реальность. И огромные, как будто вьющиеся, стволы этих сумасшедших деревьев так ранили его сердце, так укоренились в нем, что теперь он не мог забыть их и не мог видеть этот пейзаж в любой другой форме, чем та, в которой Ван Гог нарисовал его.

Когда Юджин встал, официант все еще составлял стулья на столы, и белый тихий свет от кафе падал, как усталая тишина, на пыльную улицу, и он ушел, преследуемый воспоминаниями о доме, и что-то поселилось в его сердце, что он не мог описать словами.

Во всех мечтах и видениях, что теперь роились в его снах; мечтах и видениях, которые могут быть описаны только как фатально переполненные чувством времени, его ум, казалось, так же полностью контролировал все его действия, как тогда, когда он был в сознании. Он спал и знал, что он спал, и видел всю огромную структуру спящего мира вокруг него, пока спал; он мечтал, и знал, что он мечтал, и, как колдун, вытаскивал по своей собственной воле из темных глубин, из синей необъятности сна, странных, темных рыбин своего воображения.

Иногда они приходили хлопьями седого эльфийского света; иногда приходили, как волшебство и обещание бессмертной радости; они приходили с победой, и пением, и ликующим криком в его крови, и он снова чувствовал странную бессмертную радость путешествий: он снова был пассажиром на большом корабле, он торжественно шел по широким, хорошо натертым палубам, вдыхая запах горячих просмоленных крыш мощных и уродливых причалов; он снова чувствовал плодородный острый запах морских водорослей в гавани, запах отработанного масла, резкий, едкий дым шумных маленьких буксиров, запах старых, изношенных деревянных настилов, залитых солнечным светом, и тысяч незнакомых специй, плотно набитых в мешки, которые грузили на пирсе. Он снова чувствовал золотую и сапфировую прелесть субботы в мае, и его сердце впитывало всю славу земли, и он слышал в сияющем, лирическом воздухе тяжелый сокрушительный («Бу-у-у!») гудок огромного корабля, который так славно возвещал весну, новые земли и отъезд.

Опять он видел десять тысяч лиц, и был впечатлен их странной смесью печали и радости, как они роятся мимо входа на пирс, и снова видел бликующие волны, как они опоясывают город, белой пеной бьются вокруг носов сотен кораблей и сияют миллионами радужных точек света. Снова громадная скала, как стена, переполненный остров, сказочные шпили и валы города, такие же нежные, как полутона и оттенки света, которые вспыхивали вокруг них, ускользали от них; и один за другим большие корабли, гордо расправив свои белые груди, свои богатые многоэтажные палубы, под музыку мощности и скорости, выстраиваются в очередь в субботний полдень. А потом, как обузданные лошади в поводу, полные царственного раздражения и нетерпения, они выходят из огромной гавани, втискиваются носами в узкие проливы, где медленно, с короткими паузами кружат лоцманские катера, а затем, как рысаки, освобожденные от барьеров, отправляются прочь, их двигатели дрожат в могучем ритме, и корабли устремляются к морю, к одиночеству, к однажды ожидающей их славе.

И он снова шел по палубе, он шел по палубе в одиночку, и видел сверкающий, омытый морем город, тающий, исчезающий из его видимости, и наблюдал, как блекнут песчаные края земли, и чувствовал невероятно славный, золотой и сапфировый день, мерцание танцующих вод, и снова пахло солью и морским воздухом, и он видел на палубе радостные и ликующие лица пассажиров, их взгляды, полные удивления, надежды и задумчивости, когда они смотрели на лица странных мужчин и женщин, которые сейчас чудом, благодаря этому морскому путешествию, случайно оказались, как на необитаемом острове, в одиночестве среди воды, в славной тюрьме корабля. И он снова видел лица прекрасных женщин, видел свет любви и страсти в их глазах, и снова чувствовал протяжное и бездонное волнение, незабываемое ощущение бесконечной мощи моря, раскинувшейся под судном; дикий крик рвался из его горла, и тысяча невыразимых чувств от этого рейса, белых берегов, и сверкающих гаваней, и скрипящих жутких криков чаек, и снова драгоценной, зеленой населенной земли, и незнакомых золотых городов, и крепких вин, и вкусной еды, женщин, любви, и янтарных бедер, распростертых в любовной лихорадке в зрелом золотом сене, и открытия новых земель, и многого другого вскипели в нем бессмертной песнью, радостной уверенностью. Но как только эти видения восторга и радости пробивались наверх из глубин сна, так, по тому же неоспоримому указанию, тому же спокойному приказу чьей-то властной, королевской воли, видения бездонного стыда, безликого мерзкого ужаса, неопределенного и неосязаемого порока возвращались, чтобы преследовать его мозг своими беспощадными приговорами вины и катастрофы: под их злыми чарами он лежал, как будто в трансе, в своей постели под гипнозом пассивного,