Том 2(2). О времени и реке. Роман (окончание) - Томас Клейтон Вулф

город был наполовину погружен в тень, украдкой летевшую через поля и склоны, плывшую по воде, будто утка. Над землей небо было еще полно света — того странного, призрачного вечернего света, который показывает себя людям, стоящим ниже в сумерках, не касаясь их своим сиянием: материальные, физические свойства света, кажется, все изъяты из него, и он лишь недолгое время живет в небе, невещественный, не обладающий никакой живой силой, как собственный призрак, как душа, как дух.

В поздних небесах Франции этим поздним вечером свет уходящего лета обладал какими-то особыми качествами: он был высоким и грустным, далеким и полным классического покоя и достоинства. В этом свете люди, серьезные и красивые, медленно шли домой через длинные аллеи когда-то посаженных деревьев: свет был мягкий, мерцающий, деликатно перламутровый — и вся великая работа была закончена, вся великая радость, и ненависть, и любовь были закончены, все дикое желание и надежда, все сумасбродство плоти, сердца и мозга, лихорадка, и смятение, и паника; и женщины в длинных одеждах, с серьезными глазами медленно шли с пучками срезанных цветов в руках среди полян, среди деревьев, но вот наступила ночь, и они больше не пойдут в лес.

Теперь, в этом свете, по всей земле Франции люди возвращались с полей: они бережно использовали последний дневной свет почти закончившегося лета. Поля стояли свежескошенные, сено сгребли и уложили в стога, и в тысячах мест, вдоль Рейна, и Марны, и в Бургундии, в Турени, в Провансе, по дорогам медленно ползли груженые повозки.

В крупных городах началась нервная, кишащая вечерняя активность: террасы кафе были неприятно переполнены шумными людьми, тротуары заполнены приливами людской массы, болтающей и жестикулирующей; на улицах шумели машины, грохотали трамваи, тяжело шуршали автобусы, высоко и злобно пищали гудки бесчисленных маленьких такси. Но над всем этим, над богатством скошенных полей, неопрятных и мучительно переполненных городов, висел высокий, печальный вечерний свет.

Незнакомец, гость с какой-то новой, более вдохновленной земли — американец, может быть, — если бы увидел это побережье впервые, мог бы себе представить этот край населенным людьми, сильно отличающимися от тех, что на самом деле здесь жили: он чувствовал бы роскошную строгость этой земли под ее умирающим светом, и он был бы глубоко тронут и обеспокоен этим.

Собственный опыт такого гостя не смог бы дать адекватное понимание глубокой и тонкой меланхолии этой сцены, погруженной в мир без надежды, в красоту без радости, в спокойную и задумчивую покорность без ликования, однако вид корабля, лежащего в дрейфе, огромного и недвижимого на якорях, пронзил бы его вдруг трепетом победы, ощущением внезапного возрождения надежды и веры в счастливую судьбу.

Корабль лежал там, как совершенно чужеродный объект в этих водах, но при этом обладавший магической реальностью, настолько живой и великолепный, что казался нереальным. Он был чудесным, и он был настоящим — стоило кому-нибудь посмотреть на корабль, он испускал некий магический свет на это скорбное побережье, и громкий крик ликования вскипал в горле. При виде корабля было такое возбуждение, как если бы любовник положил руку любовнице на ее трепещущие бедра.

Корабль был заякорен: он лежал в воде с живой неподвижностью, присущей всем вещам, которые были сделаны, чтобы двигаться. Так что, хотя внешне он и был полностью неподвижен, надежно зафиксирован, постоянен, как любой из мысов на побережье, вся потрясающая история о его мощности и скорости читалась при первом же взгляде на него. Он светился и пульсировал движущейся тайной жизни, и хотя его большие борта возвышались, огромные и безмолвные, подобно скалам, хотя колоссальные пластины обшивки его корпуса, казалось, проросли до самого дна и покоились на дне моря, и только тихо текущие воды, казалось, двигались и потихоньку омывали его по бокам, при взгляде на корабль сразу читались невероятные рассказы о сотнях океанских путешествий, память о странных морях, солнцах, и лунах, и далеких огнях, и о наступлении апреля на дальних берегах, и о смене друг за другом войн и историй, и о завершенных драмах всех его путешествий, о призраках многих тысяч пассажиров, о жизни, ненависти, любви, горечи, зависти, интригах маленьких миров продолжительностью в шесть дней, каждый мир сам по себе полный и отдельный, которые бывают только на кораблях, которые может создать только море и которые только земля может начать или закончить.

Он светился, сиял всей своей блестящей и светлой историей; и, кроме того, он был буквально пришелец из нового мира. Незнакомец из Нового Света, который увидел корабль, также мгновенно увидел и это. Судно было построено через несколько лет после войны и было полностью продуктом европейского строительства, машиностроения, навигации и дипломатии. Но его дух, импульс, который корабль транслировал ежесекундно в окружающее пространство, был не европейским, а американским. Это европейцы по большей части строили эти большие корабли, но без Америки они не имели никакого смысла. Эти корабли жили ради высшего экстаза современного мира — ради путешествия в Америку. Нет в мире никакого другого опыта, который хотя бы отдаленно был похож на этот, с его чувством радости, его ликованием, его пьяной великолепной надеждой, которая, вопреки разуму и знаниям, витает в небесах сказочных убеждений, которая верит в чудо и видит его неизменно достигнутым.

В этом мягком, как будто несколько вялом воздухе, корабль мерцал, как колоссальное сверкающее драгоценное украшение. Все его огни были зажжены и горели ряд за рядом, освещая огромный трехсотметровый корпус холодным ярким светом маленьких лампочек, похожих на граненые самоцветы. Как будто огромный черный утес его корпуса, странно похожий на ночной сказочный город, что был пунктом назначения корабля, кто-то густо усыпал бриллиантами.

И над всем этим ярким светом горели палубы. Его огромная надстройка с великолепной фронтальной разверткой, гордая грудь, полная силы и скорости, его многоэтажные палубы и прогулочные мостики величиной с городские улицы, различные сказочные богатства его огромных залов и салонов, его рестораны, грили, кафе, библиотеки, кабинеты, банкетные залы, плавательные бассейны, королевские люксы с огромными кроватями, приватные палубы, гостиные, сверкающие ванны — все это вскоре должно было начать двигаться по бурным морям, среди вечности и серого хаоса Атлантики, со скоростью двадцать семь узлов в час, населенное призраками, пропитанное тонким запахом духов тысяч красивых, шикарных женщин, оживленное воспоминаниями о шелковых волнах их длинных спин, обнаженном бархате плеч, о том, как они спускаются вниз по палубам ночью — все это, включая четыре огромные трубы (которые, с их огромной мощью и энергией, теперь казались такими темными и как будто вырезанными на фоне вечернего неба),