Том 2(2). О времени и реке. Роман (окончание) - Томас Клейтон Вулф

делать, или о чем мечтать, — до тех пор, пока для него не осталось красоты, которую бы она не разделила с ним, музыки, которая не проникла бы в нее из его души, и никаких ужасов, безумия, ненависти, болезней души, или невыразимого горя, которое не было бы каким-то образом созвучно ее единому образу и миллиону ее форм… И не осталось окончательной свободы и легкости, купленной посредством неисчислимых трат крови, страданий и отчаяния, которые бы не несли на своем челе вечного глубокого шрама, и на своих сухожилиях — древних калечащих цепей любви.

После всех слепых, измученных странствий молодости, эта женщина стала центром его сердца и целью его жизни, образом, полным вечной целостности, который снова собрал его воедино и швырнул всю накопленную страсть, силу и возможности его жизни в огонь пылающей уверенности, бессмертной целеустремленности и единства, в огонь любви.

«Положи меня, как печать, на сердце твое, как перстень, на руку твою: ибо крепка, как смерть, любовь; люта, как преисподняя, ревность; стрелы ее — стрелы огненные; она пламень весьма сильный»[244].

А пока все лица проплывают мимо громадного борта корабля (и нежное лицо-цветок среди них). Гордые, властные лица богатых евреев, окруженных богатством и роскошью, сияют в богатых, освещенных каютах; двери закрыты, и корабль отдается темноте и морю.

Приложение. История романа[245]{1}

Один редактор и по совместительству мой хороший друг заявил мне около года назад, что он сожалеет о том, что не вел дневник в то время, когда мы работали вместе. Ему жаль, что он не зафиксировал каждый штрих, каждую поправку, моменты вдохновения и ступора и даже каждое окончание работы. Десятки тысяч приладок, изменений, побед и поражений, через которые мы прошли, делая книгу, так и не легли на бумагу. По его словам, некоторые эпизоды были фантастическими, большинство — невероятными, все — болезненными, но главное: он может и должен сказать, что опыт работы со мной был самым интересным за все двадцать пять лет его работы в издательском бизнесе.

Я намерен рассказать об этом опыте. Я не смогу рассказать, как писать книги. Я также не смогу дать рецепты, как пристроить книгу издателю или продать рассказ в высокогонорарный журнал. Я не профессиональный писатель. Я даже не опытный писатель. Я просто писатель, который пытается постичь свою профессию: сюжет, структуру, язык — все то, что я должен знать, если я хочу делать работу, которую делаю. Именно по этой причине, потому что я совершаю ошибки, потому что вся моя жизненная энергия и способности вовлечены в процесс постижения, я пишу этот рассказ. Я собираюсь рассказать о том, как я писал книгу. Это будет очень личный рассказ. Это будет рассказ об одном отрезке моей жизни, длившемся несколько лет. В нем не будет никаких художественных преувеличений. Это история о тяжком труде, боли, отчаянии и отчасти о достижении цели. Я все еще не знаю, как писать рассказы. Я также не знаю, как писать романы. Но я понял кое-что о самом себе и о писательстве, и если я смогу, я попытаюсь рассказать, что это такое.

Я не знаю, когда впервые случилось нечто, отчего я стал писателем. Я предполагаю, что, как почти все дети моего поколения в этой стране, я думал о том, как славно быть писателем. Потому что писатель — это человек вроде лорда Байрона или лорда Теннисона, или Лонгфелло, или Перси Биши Шелли. Писатель — это человек, который живет где-то далеко, как упомянутые люди, а так как я был американцем и американцем не из богатого или образованного сословия, то мне казалось, что писатель — это человек из такого далека, которого мне никогда не достичь.

Я думаю, этот взгляд на писательство характерен для всех, ну или почти для всех нас в Америке. Мы все еще настолько удивлены странностью писательской профессии, как никакие другие люди в мире, кого мне довелось повидать. По этой причине, я думаю, среди большинства наших сограждан (я имею в виду прежде всего рабочих и фермеров — ту среду, откуда я родом) широко распространено мнение о писателях как о чем-то чудесном, овеянном романтическим духом, что никак не может появиться среди них, простых людей, что писатель далек от их совершенно неромантичного мира — как лорд Байрон, Теннисон или Перси Биши Шелли. Есть и другой сорт американцев, выходцев из высокообразованной, университетской среды, которые также очарованы писательской профессией, но это очарование другого рода. Они изощренны и искушённы в литературе больше, чем изощренны и искушённы европейцы того же сорта людей. Они стали более «флоберистыми», чем сам Флобер. Они издают маленькие журналы, в которых публикуют не то чтобы лучшие заумности, рожденные в своей среде, а такие заумности, о которых даже европейцы помыслить не могут. Европейцы изумляются: «Боже, откуда все эти люди, эти эстеты-американцы, откуда они взялись?» Что ж, мы неплохо знаем их всех. Я думаю, те из нас, кто пытались заниматься литературой в этой стране, в конце концов оказывались между этими двумя группами благонамеренных и обманутых людей, а если уж становились писателем, то не благодаря, а вопреки влиянию каждой из них.

Я не знаю, как я стал писателем, но думаю, что это произошло из-за некоей силы, живущей внутри меня, которая искала выход и нашла его в писательстве. Мои родственники принадлежали к рабочему классу. Мой отец был камнетесом, но с большим уважением и почтением относился к литературе. У него была потрясающая память, он любил поэзию, причем романтическую, высокопарную поэзию. Хорошая поэзия, по его мнению, — это никак не меньше, чем монологи Гамлета, «Макбет», надгробная речь Марка Антония из «Юлия Цезаря», «Элегия» Грея и всё остальное в том же духе. Я слышал и заучил эти стихи в раннем детстве.

Отец отправил меня в колледж при университете нашего штата. Желание писать, которое было сильно во мне все годы обучения в школе, усилилось еще более. Я был редактором студенческой газеты, студенческого журнала и проч., а в последний год или два пребывания в колледже я записался на драматургический курс, который как раз открылся там. Я написал несколько маленьких одноактных пьес, все еще думая, что стану юристом или журналистом, но даже не смея думать всерьез, что когда-нибудь буду писателем. Потом я поступил в Гарвард, написал еще несколько пьес и стал одержим идеей, что должен стать драматургом. Окончил Гарвард, предложил свои пьесы в театры, получил отказы,