Том 2(2). О времени и реке. Роман (окончание) - Томас Клейтон Вулф

Это были сны такого рода, который я бы назвал снами «Времени и Вины». Изменчивые во всей своей проклятой и бесконечной плодовитости, они возвращали мне целый огромный мир, который я знал, миллиарды лиц и миллионы речей, возвращали легко и просто, со злобным триумфом. Мой дневной конфликт с Числами и Количеством, колоссальный опыт многолетней борьбы с образом жизни, мои грубые и бесконечные попытки записать в памяти каждый кирпич, каждый булыжник мостовой каждой улицы, по которым я прошел, каждое лицо в толпе каждого города каждой страны, мой дух состязался с ними в дикой и неравной борьбе за превосходство — и вот они вернулись теперь: каждый камень, каждая улица, каждый городок, каждая страна, да даже каждая книга на переполненных полках библиотеки, которые я тщетно пытался поглотить в колледже, — все они вернулись на крыльях своего могущества, в печальных и немного сумасшедших снах. Я видел, слышал, чувствовал все это одновременно, без мучений и гнева, с тихим сознанием Бога, Творца Вселенной и жизни, с проявлениями которого я тщетно состязался во всезнании так много лет. Плодами этого триумфа, спокойствием и беспомощностью этой бесчеловечной и безумной аморальности я был ранен гораздо сильнее, чем большинством моих поражений в жизни.

Над вселенной снов вечно светил спокойный, приглушенный, неизменный свет времени. Сквозь столпотворение несметных толп, чья общая или раздельная жизнь стала теперь моей собственной безо всяких усилий с моей стороны, навечно поднимался грустный непрекращающийся шум плоти жизни, огромное отступающее замирание тени человеческой смерти, что вечно дышит последним издыханием на бесконечных берегах земли.

И с той, с обратной стороны, — всегда над, вокруг, сзади огромного и спокойного сознания моего духа, что удерживал землю громадными клещами своего покорного подчинения — вечно вылезало роковое осознание моей собственной непрощаемой вины.

Я не знал, что я наделал, — знал только, что я губительно забыл о времени и тем самым предал своих родных. Я очень давно не был дома — почему, как, каким образом так получилось, я не знал — одурманенный благовониями, дремлющий в какой-то зеленой магической стране ведьм, наполненный чем-то темным и горестным, я не мог ничего вспомнить. Внезапно я возвращался домой — прошел один под спокойным, безмятежным солнцем, покрывающим лицо и руки загаром, прошел по дорогам, холмам, улицам моей родной страны. Я видел то, что я помнил: точные и действительные очертания дома моего детства, мой родной город, каждая знакомая улица, лицо, здание, любой булыжник на панели, — но не только. Я замечал бесчисленное количество вещей, которых не знал раньше, или знал, но забыл: ржавую петлю на двери в подвал, скрипящую ступеньку, треснувший старый пузырь коричневой краски на резной деревянной решетке, ствол дуба у подножия холма, замысловато выдолбленный с одной стороны, глазурованный узор на стекле входной двери, латунную ручку тормоза в трамвае, вытертую до металла крепкими ладонями вагоновожатого, тканевый кисет — такие вещи, как эти, и миллионы других, возвращаясь, мучили меня во сне.

Моя память наследовала знакомые фрагменты, но даже более улиц, городов, домов, лиц, виденных мною, мне были знакомы пейзажи, производимые ими. Я видел и представлял их не такими, какими они были, но такими, какими должны быть по непостижимой, странной, неожиданной логике человеческого разума и сердца, то есть более реальными, нежели реальность, и более честными, чем на самом деле.

Я давно не был дома. Я старел в злом, заколдованном месте, находясь в плену у Цирцеи[248], моя жизнь гнилостной струйкой утекала прочь в ленивой развращенной пресыщенности. Моя жизнь была утрачена, моя работа — не сделана, я предал свой дом, друзей, по отношению к родным я не выполнил обязанности, возложенной на меня какой-то торжественной и нерушимой клятвой. Когда же я внезапно вернулся — только тишина встретила меня на пороге!

Нет, они не смотрели на меня с упреком и ненавистью, не бичевали меня жестоким позором и презрением, не проклинали меня, не угрожали местью и расправой — ох, если бы они проклинали, каким бальзамом на мои раны стали бы эти проклятья! — нет, вместо их взглядов была тишина, и языки их молчали. Опять и опять я проходил по знакомым улицам, заглядывал в знакомые лица, слышал знакомые голоса, произносившие знакомые слова. Со спокойным изумлением я наблюдал завязку и кульминацию каждодневного спектакля, разыгрывающегося на сценах знакомых перекрестков, и понимал, что все вокруг такое же, каким было всегда, я ничего не забыл. Я бродил средь людей родного города — и смерть царила вокруг.

Я бродил средь них, и они прекращали двигаться, я бродил средь них, и их речь замолкала, я бродил средь них, но никто не двигался и не разговаривал, покуда я шел. Если они смотрели на меня, их взоры были пусты: ни упрека, ни обиды, ни презрения, ни горечи, ни насмешки. Если бы я умер, там была бы хоть тень воспоминания, но всё было так, словно я и не рождался никогда. Так я шел, и вдоль моего пути лежала смерть, но стоило мне пройти, как за своей спиной я вновь слышал голоса, шум улицы, воскресшее движение яркого дня. Но только лишь когда я уходил.

И вот город обогнул меня, как река огибает утес, остался позади, а я внезапно, безо всякого мостика или перехода, вышел на скучную дорогу, пересекавшую скучный пустырь с вырубленными деревьями. Спокойный, печальный и роковой свет освещал меня из глубины ужасной вселенской пустоты, невозмутимые небеса смотрели на меня с безжалостной неприкаянностью, выедая изнутри мой неприкрытый дух, отравленный невыразимым стыдом.

Еще один тип снов из разряда Времени и Вины был таким. Мне представлялось, что я уехал за границу, живу там, но пока еще не уволился из университета здесь, в Нью-Йорке. Удалившись от насилия и суматохи Америки, от ежедневной грубости, оставив позади неприятный университетский жаргон, покинув коридоры, кишащие унылыми лицами, наполненные громкими и скрипучими голосами, уйдя из суеты и лихорадки, избавившись от нездорового напряжения и натянутых нервов, я живу в какой-то иностранной роскоши — зеленой и золотой. Мне снилось, что я живу в старинных готических городках, или в шато, окруженном романтическим деревенским пейзажем, мой дух скользил от земли к земле, от одного очаровательного места к другому, жизнь шла в волшебной дремоте, но чувство Вины и Времени уже начало преследовать меня, грызть мое сознание, напоминая о чем-то неясном, забытом, но так необходимом мне. Внезапно во сне наступало пробуждение. Мне снилось, будто я очнулся, и