Том 2(2). О времени и реке. Роман (окончание) - Томас Клейтон Вулф

мой мозг начал работать с необычайной болезненной ясностью. Так! Уже год, как я уехал, а курсы, где я читаю лекции и даю задания в университете, ждут меня. Я тотчас же оказывался на работе, проталкивался сквозь бурлящие коридоры, яростно кидался из одной аудитории в другую, отчаянно пытаясь найти нужную, где меня давно ждут позабытые мною студенты. Это был какой-то гротеск, юмор, который я, к сожалению, не мог оценить во сне. Я почему-то был убежден, что мой несчастный курс ожидал меня весь этот год, я прямо-таки видел, как они скитаются по лабиринту коридоров, протискиваясь сквозь тридцатитысячную толпу своих товарищей-студентов, тщетно пытаясь отыскать меня; как одиноко сидят они в назначенной по расписанию аудитории, глядя на дверь, в которую не войдет их преподаватель. И наконец — самое ужасное из всего — я видел гигантскую кучу студенческих сочинений, которые я так и не проверил и не оценил. Неделя за неделей эти проклятые сочинения множились, вырастая в безнадежные горы на обозримых поверхностях моей комнаты. Их обратные стороны, где мне предстояло нацарапать комментарии к оценкам, были все еще девственно чисты, и я, мучимый вдвойне — скукой и ответственностью, — брался за каждый листик этих работ. Все пропало, я не успел! Еще хотя бы месяц, даже две недели, пусть неделя — только чудо, растянувшее время, и мой яростный труд могли спасти меня, но не теперь. Теперь был последний день срока, заканчивалось последнее занятие, бесповоротный миг спасения ушел. Внезапно я обнаружил, что стою посреди факультета английской литературы, оцепенев от ужаса, и смотрю на возвышающуюся передо мною гору непроверенных работ. Я повернулся, и кольцо молчаливых видений окружило меня. Их взгляды несли только осуждение: ни угрозы, ни гнева, ни презрения не было. Первыми стояли мои маленькие евреи, уставившись на меня своими темными глазами с печальным упреком; далее — мои коллеги; внешний круг замыкали старшие преподаватели.

Все были здесь — студенты, преподаватели, друзья, враги и огромная гора чертовых сочинений. Не прозвучало ни слова, только взгляды были устремлены на меня — обвиняющие, не дающие и грамма надежды на прощение.

Этот сон мучил меня сотни раз. И всякий раз я вскакивал в холодном поту, пораженный ужасом видения, которое было столь реалистично, столь убедительно, что порой, очнувшись от сна, я еще несколько минут лежал в кровати, пока мои мысли боролись с фантомами, возвращая меня в реальность.

Сны Вины и Времени были не единственными, что являлись мне. Великая река ярких и бесконечных образов струилась во снах благодаря мыслям и памяти. Целая цистерна воспоминаний была извлечена из глубин сознания и пролилась струями этого феерического потока. Миллионы вещей, которые я видел когда-то и давно позабыл, неслись перед моим мысленным взором. Но главное — мне снились миллионы миллионов лиц, городов, улиц, пейзажей, которых я никогда не видел, но давно представлял себе. Незнакомые люди казались мне более реалистичными, чем те, кого я знал; голоса, что звучали во сне, были более знакомы, чем голоса, слышимые постоянно; узоры, формы, ландшафты казались давно более изученными, чем те, что я знал в действительности. И все это неслось передо мной великолепным потоком, и однажды я понял, что это никогда не кончится.

Сон продолжался беспробудной вечностью, мягким, глубоким и сладким забвением, как в детстве. В моем сердце поселился червь. Червь свернулся кольцами и пожирал мой разум, мой дух и мои воспоминания. Я знал, что в конце концов я сгорю в собственном огне, паду жертвой собственного голода, буду подцеплен на крюк яростного и ненасытного желания, что поглощало меня все эти годы. Я знал, что один-единственный огонек в мозгу или в сердце, или в памяти будет гореть вечно: ночью, днем, при каждом пробуждении и каждом засыпании червь будет питаться, а огонек светить, и никакие лекарства, выпивка, дружба, путешествия, спорт или женщины не смогут погасить его. Знал, что никогда впредь, покуда смерть окончательно не опустит темный покров на мою жизнь, я не смогу убежать от этого огня.

Наконец я узнал, что стал писателем. Наконец я узнал, что происходит с человеком, когда он делает писательскую жизнь своею собственной.

Таково было мое положение, в котором я встретил зиму 1933 года. В это время, хотя я сам и не видел, завершение моего громадного труда уже показалось на горизонте. В середине декабря редактор, о котором я рассказывал и который в течение длительного периода сохранял спокойствие, наблюдая за мной, позвал меня в гости и невозмутимо сообщил мне, что моя книга завершена. Я ошеломленно смотрел на него и в итоге лишь выдавил из глубины своей безнадежности, что он ошибается, что книга не закончена, что она не может быть закончена, так как я больше не могу писать. Так же невозмутимо и беспрекословно он ответил, что книга закончена, знаю ли я об этом или нет. Он предложил мне вернуться в мою квартирку и в течение следующей недели собрать рукопись, накопившуюся за два с лишним года, в правильном порядке.

Я последовал его указанию без веры и надежды. Я работал шесть дней, сидя на полу посреди комнаты, окруженный со всех сторон ящиками, доверху заполненными исписанными листами бумаги. В конце недели у меня уже была собрана первая часть, а за два дня до Рождества 1933 года я доставил ему рукопись «Октябрьская ярмарка». Несколько дней спустя — рукопись «Холмы за Пентлендом». Объем рукописи «Ярмарка» был тогда что-то около одного миллиона слов. За истекшие три года он видел большинство ее фрагментов, но целиком и упорядоченной она предстала пред ним впервые. Интуиция вновь не подвела его: он был прав, когда сказал мне, что книга закончена.

Она не была завершена в том смысле, что была готова к печати или прочтению. Она еще не была книгой — скорее, скелетом книги, но впервые за четыре года весь скелет был собран. Предстоял колоссальный труд редактирования, связывания эпизодов, правки, а самое главное — сокращения, но я уже не мог сказать, что у меня ничего нет, у меня уже была книга, и даже отчаяние моего духа уже не смогло бы отобрать ее у меня. Так мне и сказал редактор — и внезапно я понял, что он прав.

Я был как утопающий, который в последней предсмертной попытке глотнуть воздуха вдруг чувствует ногами дно. Мой дух воспрянул в великом триумфе, которого никогда не знал прежде, и хотя мой разум устал, мое тело истощилось, с этого момента я чувствовал себя равным всему, что