Идеальное преступление - Никита Фред Декс

Даже хорошо, что отец так и не согласился проводить газ или покупать электрическую плитку.

Я взял ключи от «нивы» и уже собрался было в магазин, но вдруг опомнился: машина на штрафстоянке, а до ближайшей аптеки и супермаркета минут тридцать пешком.

Делать нечего – пошел.

Можно было срезать через поселок, где живет Вера, но тогда возрастали шансы встретить Костю с друзьями, а в таком болезненном состоянии у меня не было ни малейшего желания участвовать в разборках.

Я прошел по асфальтированной стоянке, заставленной бензовозами, столпившимися у нефтебазы, миновал небольшое болото, вдохнул аромат расцветающей вишни, перебежал однополосную дорогу, вдоль бетонного забора с колючей проволокой добрел до моста, парящего над железнодорожными путями, без особого удовольствия прогулялся по парку и дальше – мимо усталых пятиэтажек и искореженных жизнью стариков, собаководов и мамочек с детьми.

Я шел и вспоминал тот момент сновидения, когда курьер хотел мне что-то сказать: «Синие кружева вертели тринадцать совершенных мгновений…»

Бред полнейший, но что это могло значить? Что такое эти совершенные мгновения и почему их тринадцать? А синие кружева?

Солнце припекало. Я будто плавился. После ночной прогулки ноги гудели, запечатанные в старые отцовские туфли, слишком узкие и тесные для меня. Дышать с каждым шагом становилось труднее, будто в легкие насыпали песка, как в песочные часы, отсчитывающие каждый мой вдох.

Синие кружева… Я никогда так дотошно не вдумывался ни в один из своих снов. Но именно этот никак не оставлял мой разум. Эта непонятная фраза крутилась в моей голове, как попсовая песенка, которую услышал по радио в душном автобусе.

В аптеке я взял аспирин и парацетамол. В магазине – две тушки курицы, три килограмма картошки, полкило чеснока, буханку хлеба, полтора литра пива и десять литров воды.

Что интересно, идти назад оказалось даже проще, хотя на спине был доверху забитый рюкзак, а в каждой руке – по пятилитровой бутыли.

Внутри меня все заледенело: болезнь кристаллизовала каждую клетку тела. Снаружи припекало солнце, будто пытаясь выжечь паяльником узор на сосновой доске, отвечающей ароматным дымком.

Дома я установил на плиту две кастрюли. В одной сварил куриный бульон с картошкой. В другой подогрел воду до такой степени, чтобы можно было опустить руку и не обжечься, но и дольше десяти секунд не продержать. Туда поставил открытую бутылку с пивом.

Пока варился бульон и нагревалось пиво, я выпил по две таблетки парацетамола и аспирина и вновь принялся расшифровывать сновидение. Я взял череп и вспомнил, как во сне на меня взбирался курьер, а потом собака. Как лай заполнял комнату. Как…

Курьер стал частью собаки и теперь явился мне в виде черепа. Но что он олицетворяет? Это талисман или черная метка? Благословение или проклятие? Свет или тьма? И что теперь в моей жизни есть свет, а что тьма?

Я похлебал бульона, закусил курицей с хлебом и принялся за теплое выдохшееся пиво – лучшее лекарство от простуды и похмелья одновременно.

Листая «Тошноту» Сартра, запивая жар хмелем и упиваясь страданием, я осознавал, что все хуже воспринимаю реальность. Пространство сжималось, плыло и плавилось, как воздух в русской бане. Я больше не понимал, что происходит. Я прочитал пятнадцать страниц, но не запомнил ничего. Будто собрал ладонями потекшие чернилами буквы и выплеснул в сухую землю. Ни одно предложение не отпечаталось в памяти. Куда ходил герой романа, что делал, о чем думал, к чему стремился? Все растворилось.

Я отупел. Я понял, как чувствуют себя люди, которые вместо классики, научных или философских трудов выбирают однотипные любовно-фэнтезийно-эротические романчики. Такая литература не требует умственных усилий. Прочитал, выбросил, забыл. Все, что нужно, – отвлечься от правды жизни.

Лишь обессилев умственно, я смог увидеть их мир. Они тоже больны! Больны рутиной и банальностью, их разум сковывают животные инстинкты размножения и поглощения себе подобных; они больны тупостью и информационным ожирением, больны беззаботной молодостью и серой старостью, больны погоней за лучшей жизнью и обломовщиной. Они больны самой жизнью.

А я? Что я? Чем болен я? Интеллектом, одержимостью, гордостью, тщеславием, нарциссизмом, безразличием к судьбе народа, омертвением эмпатии, надменным экзистенциализмом?

Как скуп и непричастен к свету разум.

Так жаль, что ты родился не как все.

Но раз на то пошло – не плачь, а празднуй… —

рождались строки на окраинах сознания, когда я засыпал.

Чуть больше недели я бредил. Температура порой поднималась до тридцати девяти, обоняние и вкус покинули меня, дышать становилось с каждым днем тяжелее, а думать – просто невозможно. Питался я куриным супом, сваренным на местной ужасно грязной воде, и пил покупную воду. Из дома не выходил совсем.

Костя появлялся еще несколько раз. Тряс забор, орал что-то на пьяном тарабарском и неубедительно угрожал расправой. Безрезультатно.

Порой я разговаривал с черепом, вспоминал фразу, произнесенную во сне курьером, смотрел другие безумные, красочные и разрывающие сознание сны. Читал «Тошноту».

Болеть и читать Сартра – это отдельный вид пытки и удовольствия. Тяжелое, тягучее, как битум в сорокоградусную жару, повествование пронизывает сознание и переворачивает все твои представления о жизни. Все вплетается в один поток безумия: время, пространство, эмоции, желания.

Пока болезнь с тобой, ты варишься в ней, наслаждаешься этой вязкой громоздкостью всего тела: сонливость, ломота в суставах и мышцах, мерзкие выделения, сначала сухой, потом тяжелый и мокрый кашель, звон в ушах, пьянящая дереализация, затуманенность сознания, отечность конечностей и лица, хриплый голос, как у героев вестернов.

К моменту выздоровления ты будто совсем другой: мудрый старец, который прошел через все испытания, взваленные на тебя судьбой. Познавший всю суть и смысл мироздания. Ты воскрес и получил второй шанс.

Болезнь опьяняет. Все воспринимается по-другому. Ты словно просыпаешься на пляже в полдень под жгучим солнцем, пропекающим твое сознание насквозь, – но стоит окунуться в прохладную воду…

Хватит! Достаточно этого бреда!

Я очнулся. Восстал после недельного безумия. Да, мне было еще далеко до выздоровления, но мозг потихоньку начал отрезвляться.

Порой, начитавшись одного автора, я невольно начинаю повторять его стиль. Говорю голосом главного героя, использую те же обороты, что в прочитанной накануне книге, философствую…

Вчера я закончил «Тошноту» и, кажется, невольно перенял какую-то нотку повествования Сартра. Не специально, нет. Просто мой разум непроизвольно перестроился. Но довольно этого слепого копирования! Пора вернуть свой голос.

Я снова взял в руки череп и повторил фразу,