Сегамегадрайв - Сергей Дедович

Еда в его столовой была омерзительной, я не доверял ей и ел только хлеб со сгущёнкой. Меня пытались заставить есть детсадовскую еду, но это было невозможно. От меня требовали, а я просто не делал. Это был единственный выход. Потому что когда ты маленький, взрослых не волнует, что ты говоришь, даже если у тебя есть действительно весомые аргументы.

Я не хотел гулять, когда мне скажут, не хотел ложиться спать в тихий час и постоянно устраивал саботаж. Я ходил среди коек, поднимал одеяла и смотрел на ноги спящих детей. Почему-то меня это развлекало. Один худой рыжий пацан не спал и, когда я поднял его одеяло и посмотрел на его ноги, сказал мне: Ты дурак? Я ответил: Давай ебать систему!

Не помню, откуда я знал слово «ебать» — наверное, от Вени — однако на моего ровесника оно произвело заметное впечатление. Жаждая безумия, он вытаращил чичи и вытянул рот в щербатой улыбке. Он не знал, что значит «ебать», но почему-то сразу понял, что я имею в виду. Так у меня возник союзник в дезорганизации воспитательного режима. Мы были натуральными детскими садистами: будили детей в тихий час, прятались от воспитателей, устраивали туалетные потопы — в общем, реализовали первородную дикость. Воспитатели признали нашу с Рыжим группировку экстремистской ячейкой и принялись нас кошмарить — грозили выгнать из сада. Мы двое не поверили в этот блеф: кого вообще выгоняют из детского сада? В знак протеста мы обоссали настенный ковёр. Нас и правда не выгнали — только ещё раз отчитали.

Есть старый японский миф. Некоторые дети рождались с рогами, взрослые считали их демонами. Они отвозили таких детей на остров и оставляли там со словами: Будешь здесь, пока рога не отпадут. Дети оставались на острове с другими рогатыми детьми. Навсегда. Потому что рога никогда не отпадали.

Взрослые постоянно наёбывают детей. «Пойдём, или я вызову полицию». «Ешь, или я уйду». «Дед Мороз». Взрослые считают, что дети — это просто сахарные наркоманы. Пока тебе нет восемнадцати, тебя держат за круглого недотёпу. При этом взрослые лицемерны. Они унижают детей, но и хотят быть на них похожи: надевают бейсболки, катаются на скейтах, пытаются выцепить словечко-другое из постоянно меняющегося сленга.

«Ты не слушаешься» — это первая и ключевая подмена понятий в жизни каждого человека. «Слушаться» — это «слушать ся», то есть «слушать себя». Говоря «Ты не слушаешься», взрослые путают детей, убеждают их, что слушать команды взрослых — значит слушать себя. Тогда доверчивый ребёнок и начинает слушать других вместо того, чтобы слушать себя. И в большинстве случаев делает это всю оставшуюся жизнь.

Мама одного моего друга заставляла его ходить к психологу, решив, что он гей. Другому батя-мент устраивал допросы, светя в лицо настольной лампой. Взрослые зажрались. Я всегда за детей. Тяжкой гирей таскаю в сердце любовь к ним. Взрослые должны перестать делать из детей таких же омерзительных взрослых, как они сами — таких взрослых, которые взяли от детей лишь всё худшее, таких взрослых, которые не более чем ходячие трупы детей.

В отличие от большинства сверстников, меня осознание того, что я должен стать взрослым, не заставляло ощутить именины сердца. Меня не устраивала гегемония по возрастному признаку, основанная на лжи и наказаниях с применением насилия. Я мечтал устроить великую революцию детей, после которой всё стало бы наоборот. Любой достигающий возраста совершеннолетия лишался бы всех прав, а миром правили бы малолетки. Каждый день — новорождённый государь. О до чего прекрасный и безумный мир — великая тирания пиздюков.

Сам я тоже был далеко не подарочек. На дне рождения соседской девочки Кати, у неё дома, я увидел шведскую стенку и подумал: Зачем тебе шведская стенка, Катя, раз ты такая жирная? Я вытащил одну из планок шведской стенки, подошёл к Кате и ударил её планкой в плечо. Дети засмеялись. Катя заплакала и побежала жаловаться родителям. Но и они — чего я никак не ожидал — тоже засмеялись. Я стоял с планкой от шведской стенки в руке и не понимал, как это возможно. То есть почему я это сделал, я вполне мог себе объяснить на своём иррациональном детском языке. Но я не понимал, отчего все они, даже Катины родители, вместо того чтобы поставить меня, злодея, жаждущего наказания, на место, смеялись над жертвой. Я был ужасен. Но мне не было стыдно.

Я не стыдился, потому что не видел в окружающем мире логики, а потому не стремился насытить ей свои действия. В детстве люди делают странные вещи. Детвора носится вокруг тебя, как рептилоиды начального уровня. Они хватают друг друга за волосы, пинают — короче, ищут свою техасскую резню бензопилой. Одна девочка в ломоносный мороз лизнула качели. Дети отдирали её, она кричала, а я стоял и думал: почему не полить горячим? Однако ничего не говорил. В другой раз мальчик постарше и побольше меня захотел со мной подраться. Мне удалось толкнуть его и хорошо приложить спиной о металлическую горку. Он отстал. Мне тогда просто свезло, но с тех пор меня опасались.

* * *

Батёк с мужиками держал автостоянку. Там была смотровая вышка, откуда я видел полгорода. Помню себя на этой вышке, над хмурым стрекочущим импрессионистским пейзажем с полной луной. Кто-то из коллег батька протягивает мне пистолет Макарова. Я беру его, целюсь куда-то вниз, стреляю и улыбаюсь. Лают собаки, мужики гогочут. Прибегает батёк, орёт на них и отбирает у меня ствол.

Мать не занималась ничем. Как ей это удавалось, я не представляю. Сам я всегда был чем-то занят. Мне никто не мешал. От меня ничего не требовали. Меня это устраивало. Разве что иногда я должен был сидеть с ребёнком моей тётки, пока та уходила в крутое пике в ночном клубе.

С мамой я общался как с сестрой, а с бабушкой — как с мамой. Бабушка всегда злилась. Как-то раз у меня была изжога, и бабушка сказала: Сейчас я тебе помогу. Она налила мне стопку какой-то своей настойки на корнях, от которой шестилетний я опьянел так, что потерял дар ходьбы. Однако изжога прошла. В другой раз бабушка увидела, что я ложусь спать в наушниках плеера, и сказала, что из-за этого утром у меня не будет полголовы. Я испугался, но всё же рискнул оставить наушники. Той ночью я видел кошмарные сны. Но утром голова оказалась цела. Если не брать во внимание заложенных туда бабушкой