Сегамегадрайв - Сергей Дедович

Я насилу снял штаны и трусы, после чего произвёл на свет огромную рыхлую кучу дерьма. Мы с кучей дерьма лежали в ванне. Я чувствовал, что с ней нужно что-то делать. Я открыл максимально горячую воду и стал продавливать дерьмо в водосток насадкой душа. Да, сэр, напоминаю, блока сознания, отвечавшего за любые ограничения, больше не было. Я мог всё — и даже это.

Когда спустя два часа я смог выйти из ванной, то подумал: А ведь об этом приключении даже никому не расскажешь. Даже Маре и её подруге. Действительно большое путешествие. Путешествие дерьма.

* * *

В другой раз была кислота. Смех Мары звенел чистой речной водой. Маре позвонила другая Мара, наша подруга из Нижнего Новгорода. Другая Мара приехала в Петербург на концерт, и её вписка слилась. Можем ли мы её вписать? Конечно, попробуй впишись, подруга. Только, возможно, тебе не понравится, ведь ты ничего не употребляешь, а мы упороты двадцать четыре на семь. Но попробуй.

Приехала. Сидим трое, миленько смотрим «День сурка». Обожаю смотреть «День сурка» в кислоте. Фильм на тысячелетия. Самый большой наёб реальности с момента того рокового удара молнии в плодородный минеральный ил заключается в том, что каждый день, который ты проживаешь, выглядит разным. Многие не понимают, что их дни на самом деле и есть дни сурка. Я покуриваю травку, мы с Марой хихикаем, другая Мара смотрит немо. Стук в дверь. Открываю. Вот он, живой пример суркодневания — тридцатипятилетний сынок.

Он в мохнатой шапке, он пьян и зол, кулаки его сжаты до хруста. С драматизмом существенно выше среднего он спрашивает: Нагой, тебе вообще сколько лет? Я задумываюсь о том, как посмотреть на эту ситуацию. Прежде чем я успеваю ответить, сынок говорит: Пойдём на кухню, поговорим. Ладно. Закрываю дверь, приближаюсь к Маре, шепчу ей на ушко: Сейчас будет пиздец. И выхожу из комнаты. Зря я так сказал. Нельзя говорить такую фразу и выходить из комнаты. Я шёл на кухню, и в уме моём носились комбинации, как у гайричиевского Шерлока Холмса: вариации того, как и чем я должен атаковать бухого соседа. Я обязательно должен атаковать первым, ведь он больше меня в три раза. При этом важно его не убить, чтобы не сесть в тюрьму. А на кухне ножи…

Сынок громоздится посреди кухни в троглодитовой ярости. Я не понимаю, как себя вести. Лишь минут через пять бессвязного диалога понимаю, что ему просто скучно. Если отбросить внешнюю ярость, то он просто бубнит что-то классически-алкашеское и спрашивает, нет ли у меня чего курнуть. Я говорю, что нет (хотя у меня есть), и ухожу с кухни. Мара и другая Мара в коридоре — наблюдали из-за угла, что за пиздец сейчас будет. Идём досматривать кино.

А вот бабуля его реально шарила за жизнь. Однажды мы пили с компанией у нас в комнате. В шесть утра одну девочку жёстко перекрыло. Ей не понравилось, как с ней кто-то говорил. Она стала орать, выбегать в коридор, падать там на пол. Мы затаскивали её назад, а она вопила как резаная. К нам постучала бабуля. Я приоткрыл дверь, извинился за шум, сказал, что у нас всё нормально, просто девочка перепила. И бабуля ответила: Ну, главное, никто не умер. И пошла к себе. Это было достойно.

* * *

Я зверски убивал дни, потрошил их. Я пытался устроить себе искусственный день сурка. Сделать так, чтобы каждый мой день был аналогичен предыдущему. У меня был список из восемнадцати действий. С его помощью я намеревался привести свою жизнь в порядок, а себя — в нужное состояние духа, чтобы взаимодействовать с проклятым миром. Я придерживался списка. Проснувшись, дышал и смотрел в окно. Вставал с кровати. Шёл чистить зубы, думая о том, что больше не могу выдержать ни дня психоза, в котором провёл всю предыдущую жизнь, о том, что давно уже должен был навести порядок, но очень сильно мешал себе в этом. После чистки зубов опять смотрел в окно. Потому крутил четыре косяка, чтобы взять их на работу. Из остатков крутил ещё один мини-косячок и шобил перед выходом.

Иногда заходил в чайную «Кузен Дзен», которую открыл в нашем квадранте мой знакомый Никола Дао: жёлтые стены, колокольчики, мандалы, Ганеши. Мы пили травяной чай, и Дао, оглоушенный нирваной, сказал мне: Я пришёл к спокойствию, и мне до того заебись, я могу просто смотреть на природу, и всё. Я ответил: «Я могу сказать по этому поводу всё, что угодно. Так что промолчу».

Смакуя осеннюю сансару, я думал: Смотри, Никола, смотри и кайфуй, пока можешь, ведь это продлится недолго. Всё будет происходить в любом случае. Можно провести эксперимент. Уехать в любой город. Вот хотя бы в Самару. Отключить интернет, неделями сидеть дома. Пусть. Всё равно что-то с тобой начнёт происходить. Ты куда-то выйдешь. Кто-то влетит в твоё окно. Я ведь издевался над собой подобным же образом. В награду за это я понял, что самое большое наказание для меня и всего человечества — это потеря действенности. Когда ты говоришь себе: «Мне не нравится то, что вокруг. Но я ничего не буду делать, пока не начнёт происходить что-то, что мне нравится», — это ты себя наказал. Это отлив. А приливом должен стать ты сам.

Почему я пил и курил? Я так путешествовал. Когда меня не устраивало то, что было вокруг, я начинал пить и залегал на дно, как субмарина. А когда всплывал, всё уже было иначе. Иногда я всплывал в другом городе. И у меня были в нём какие-то знакомые, какие-то дела, в том числе интересные. У меня были перспективы. Тогда я переставал пить и начинал делать вещи.

Когда приходишь к нулю, то понимаешь: всё не имеет значения. Тогда и начинаешь выполнять правильные действия. Ведь ты уже не заложник ситуации. Всё одновременно прекрасно и ужасно. Всегда, у всех в истории. Если тебе кажется, что всё прекрасно, ты чего-то не видишь. Если кажется, что всё ужасно, ты всё ещё чего-то не видишь. Ты можешь попытаться сбежать в позитив, но тогда не увидишь обратную сторону, не заметишь, как она сожрёт тебя. Ты должен брать в расчёт всё.

Какие инструменты нужно иметь в руках, чтобы включить это состояние и начать что-то делать? Необходимо создать персонажа. Он будет участвовать в геймплее. Но сам ты не персонаж.