Сегамегадрайв - Сергей Дедович

Оказалось, семейка поехала на автомобиле в кафе «Пропитание». Муж не хотел есть, поэтому остался спать в машине. У него всё было нормально. Последний день отпуска. «Бухать в Петербурге». Мама с дочкой пошли в кафе и наели там на пять тысяч. Что нужно заказать в этой столовке, чтобы вышел пятак, я не представлял. Разве что угостить весь зал, сотрудников и прикреплённых к заведению бомжей. У мамаши с собой не было денег. Муж спал в машине и, когда она звонила, не брал трубку. Поэтому мамаша решила, что оптимальным решением будет уйти вместе с дочкой, не заплатив. Их поймали. У неё забрали две единственные ценные вещи, что у неё были: серебряную цепочку и мой военник.

Пришлось мне идти в кафе «Пропитание» и объяснять: я сантехник, я дал заказчице свой военник как залог, я не знал, что она пищевая грабительница, и вы героически пресекли её преступную деятельность, но военный билет мне необходимо вернуть — без него не пустят на войну.

Симпатичная девушка на кассе посомневалась, но уломалась: дала мне военник и свой номер телефона. Прежде чем пожелать мне оревуаров, девица спросила: Они вам хотя бы заплатили? Я ответил: Мы работаем над этим. И вернулся в коммуналку.

Наконец пробудившийся глава семейства дал нам с Крэком денег на запчасти, мы поехали, купили их и вернулись. Мне было уже ясно, что дело идёт куда-то не туда. Надо было что-то заподозрить уже тогда, когда из дыры в стене выпал носок. Надо было просто сказать: Нет, спасибо. Такова горькая правда жизни: не каждый может быть сантехником.

Мы проковырялись ещё часа два. Когда закончили, семейка заявила, что им нечем заплатить нам за работу. Мы с Крэком переглянулись и поняли друг друга без слов. Он пошёл откручивать секцию трубопровода, а я стал мыть руки со словами: «Будут деньги — звоните, а до тех пор ваш душ не работает». Шестнадцать часов земной жизни псу под хвост.

Странно, но почему-то даже тогда я не сделал вывода, что работать сантехником с Крэком — это порочная затея. Нашим вторым заказом был детский сад в пригороде.

* * *

В канализационной системе детского сада мы с Крэком должны были реконфигурировать буквально всё. Сад был целиком на ремонте. Нам выдали ключи от комнаты «Смайл». Мы должны были везде проложить трубы, в точности как в комнате «Смайл». И вот мы с Крэком в комнате «Смайл» детского сада — нюхаем скорость. После этого я сру в детский унитаз размером с салатницу и чувствую себя Гаргантюа. Попасть в такой унитаз непросто. Это ужасно. В такие моменты ты как будто уничтожаешь саму жизнь со всеми её светлыми надеждами и анархомистицизмом. Думаю, именно после такого люди набивают себе тату свиней и начинают поклоняться свинье. А потом ходят в рейды по вырезанию людей, потому что люди — это у них зло.

Лицо Крэка, штробящего стену перфоратором, нужно было видеть. Челюсть гуляет во все стороны как силиконовая, бешеные глаза обжигают взглядом друг друга, вокруг фонтанирует пыль. Рядом я, делаю отверстия в полипропиленовых трубах паяльником (это странно, но нормально). Недели свистели пулями.

* * *

Маре к тому моменту почему-то разонравилось жить в нашем двухэтажном борделе. Мне, в общем, тоже. Потому что всё превратилось в грязь. Во все комнаты поселились наши с Гробом знакомые бармены и шеф-повара. Когда ты работаешь и живёшь с общепитовской тусовкой, где все не в адеквате, и кто-то регулярно приносит алкоголь, кто-то его пьёт, кто-то готовит еду, мастерски жонглируя сложными карбогидратами, кто-то её потом ест, кто-то вырубает траву, а кто-то её курит, то всё превращается в чёрную грязь. И она в принципе тебя устраивает, но ты уже стал старше и думаешь: Я знаю грязь, к дьяволу грязь. От мысли даже о половине того, что я делал раньше, мне становилось тошно. Впрочем, я был рад, что у нас постоянно была еда. Покидая нескончаемую вечеринку на кухне, я говорил: Дальше без меня, пацаны, мне утром в детский сад.

Мы с Марой были схожи в подвижности наших психик. Однако на фоне массовой торч-истерии и рекордной бедности между нами образовалась зазубренная жесть. У нас ничего не получалось, и никто нас не понимал. От этого мы в ходе фрустрационных припадков валили всё друг на друга. Я уходил посреди ночи, бегал по улице, возвращался. Тогда уходила Мара. Возвращалась. Я говорил: Ну что, давай поужинаем и посмотрим кино? И мы глотали обиды и ужин. И смотрели что-то из Виндинга Рефна.

Это было не «Я люблю тебя — и я тоже, с милым рай и в лаваше». Это было «Ну а что сделаешь? Мы умрём несчастными, лучше смириться, иначе будет ещё хуже».

* * *

Мара начала принимать антидепрессант по совету психотерапевта. Узнав об этом, я сказал ей: «Мара, как ты смеешь. Ты предала тьму». Она ответила: «Ты заебал со своей тьмой. Я устала». Мара не могла выносить тёмную сторону реальности так долго. А мне, как творцу, не страдать было противопоказано — так я тогда считал. Я говорил: Можешь и дальше вести себя как ребёнок, но помни: я не католический поп.

Сильнее всего я страдал по утрам. Я ныл Маре: Не хочу в детский сад. Она отвечала: Надо, Шура, надо, вы справитесь, поставьте им там уже эти маленькие унитазики.

В какой-то из дней в детском саду Мара позвонила мне и сказала: Забери у Крэка ключи. Я спросил: Что произошло? Мара сказала: Просто забери. Я сказал: «Почему? Я должен знать. Я с этим человеком сру в один детский толчок. Это почти кровная связь». Мара не ответила.

Вечером оказалось, Мара имела в виду, что я должен взять у Крэка ключи, чтобы попасть домой. Мара собрала вещи и ушла, оставив записку: «Понедельник начинается в субботу, жаль, что мы узнали об этом воскресной ночью».

По коварной иронии судьбы Крэк в тот вечер упылил в Москву, выступать на шоу «В голос». Наверное, рассчитывал охмурить там за кулисами какого-нибудь заряженного продюсера, чтобы пригреться под его крылом. В итоге я и ещё одна моя соседка, у которой тоже не оказалось ключей, до трёх часов ночи сидели на крыльце и ждали, пока кто-нибудь из соседей вернётся с ночной смены. У нас откуда-то взялись