Сегамегадрайв - Сергей Дедович

* * *

'Last of Us' мне очень понравилась. Ничто тогда не предвещало войны с зомби, но убивать заражённых на экране проектора, залечивая сотрясение мозга, было очень хорошо. Когда проходишь 'Last of Us' на самом высоком уровне сложности, открывается ещё один, который называется 'Ground'. Это просто невозможно. Тебя убивает любой чих, у тебя ничего нет, ты как краб передвигаешься с одним кирпичом среди толп врагов. Однако некоторые игры необходимо проходить на сложнейшем уровне, чтобы оставаться джедаем. Это одна из них.

Что меня беспокоило, так это игры серии GTA. Поначалу их делали всё более похожими на реальный мир. Но в какой-то момент я заметил, что реальный мир стали делать всё более похожим на игры серии GTA. Например, оплата банковской картой в магазинах, постепенно становящаяся оплатой по идентификации лица. Ты куда-то приходишь, у тебя тупо списывают деньги со счёта. Ты даже не достаёшь бумажник или телефон. Всё техническое становится утрированным, чтобы ты мог заниматься сутью миссии. Конечно, если у тебя есть миссия. Ты становишься похож на героя компьютерной игры, у которого автоматом списываются деньги, очки или карма, чтобы не заморачивать этим игрока. Автоматизация системных процессов делает реальность всё больше похожей на игру. Вот только отсылок к классике в GTA куда больше, чем в реальности. Аккумуляция культуры — прямо как «Улисс» Джойса. Туда же и легендарный вестерн 'Red Dead Redemption 2' той же студии Rockstar Games.

Когда я играл в PlayStation, я чувствовал себя на своём месте. Мой мозг получал достаточно информации, чтобы не думать о чём-то лишнем. Не думать о диске с игрой «Человек-паук», который продаётся в магазине дисков за десять кусков. Кем нужно быть, чтобы одновременно хотеть поиграть в «Человека-паука» и быть готовым потратить на него десятку? Это как кроссовки известных фирм, которые люди покупают за такие деньги, что эти кроссовки, видимо, должны давать плюс пять к интеллекту. Но не дают, потому что через год те же люди покупают такие же кроссовки снова.

* * *

Когда мозг излечил себя, первым делом я объяснил Полундре, что я не отвечал за свои действия, когда выгонял её. Полундра ко мне вернулась. Мы опять ругались и еблись как проклятые. Я пил таблетки и не бухал. Организм перезапустился, но всё в нём пошло под откос. Начались проблемы с кишечником и желудком. Меня полоскало как мразь. Токсины выходили недели три. Несмотря на всё это, я продолжал делать бар «Свято место».

В гости снова заехал Некий. На его руках я увидел свежие татуировки. На правой было написано: «Спасись». А на левой: «И сохранись». Некий сказал: «Нагой, мы с Землемером теперь в Москве делаем величайшую игру в истории вселенной. А ты что вообще, блядь, делаешь? Ты понимаешь, что делаешь?» И я подумал: «А действительно, понимаю ли я, что делаю?»

Пытаясь ответить себе на этот вопрос, я понял, что я снова открываю бар в Нижнем Новгороде. А ведь это уже было. Сюжет зациклился. Зачем мне это? Что мне это даёт? Пока я думал над ответом, Некий вручил мне кислоту под названием «Сибирь». Очередной доб. Спустя два земных дня и вечность путешествий в тайге бессознательного, о которых я не могу распространяться в силу соглашения о конфиденциальности, подписанного с высшими силами, я вернулся в реальность и написал партнёрам из бара: «Техкарта готова. Я обучу персонал и уезжаю в Петербург».

* * *

Мы переехали в Петербург вместе с Полундрой. Бросили кости у моего чумбы, близ метро «Тангенциальная», напротив так и не оконченного мной Института кино и телевидения. Чумба нас поил самогоном на коре дуба и жжёном сахаре, который гнал кто-то из его родственников. Этот самогон звучал почти как виски. Мы с Полундрой киряли, ругались и еблись как проклятые кролики.

Вновь объявился мульти-пульти-легенда стратосферы, король и шут в одном лице — Джон Гробунов. Мы с ним скоренько реализовали пижамную вечеринку в скейт-парке. Потом я устроился барменом в ресторан «Квартира Феди Крюгера», но он как раз сдулся: было уже плохо, но всё ещё дорого. А потом мы с Гробом и чуваками открыли рок-пространство «Затемно» в новом арт-кластере на площади Сахарова, прямо напротив Библиотеки Академии наук.

В Затемно я время от времени стоял на баре. Помню день, после которого перестал бухать на работе. Когда ты работаешь барменом и при этом бухаешь, это тяжело. Была среда. У какого-то музыканта был день рождения, он его отмечал в Затемно. Я работал за стойкой, ко мне подходили его гости — душные как чуланы. Они пришли не в Затемно, они пришли на день рождения, но посреди этого дня рождения оказался бар. Ой, а почём у вас это, а чего у вас этого нету и этого нету?.. Они просто стоят и выёбываются. А всего только три часа дня. И я говорю себе: Ну ничего, я буду самым весёлым на этом празднике. И я стою за стойкой и пью в своё удовольствие. Ничего не происходит час, два. Я выхожу покурить, встречаю знакомого, чернокожего парня. Мы с ним пьём водку и курим джойнт. Я возвращаюсь за бар и понимаю: сейчас блевану. Иду в туалет через весь зал. Но когда я подхожу к туалету, то уже не хочу блевать. За мной через весь зал тянется зелёный след, как будто я слизняк. Гроб суёт мне половую тряпку со словами: Ну ты и мразь, Нагой. Я вытираю свою блевотину. Начинается хоть какое-то веселье. Непросто содержать мировую семью.

Закончив ту смену, я шатался по кластеру и нашёл какой-то пристрой, где была комната без четвёртой стены. Три стены были исписаны фрактальными петроглифами. На полу, строго в центре комнаты, лежал ветхий матрас, на котором сидел кудрявый смуглянин и ел банан. При нём были электрогитара и широкий арсенал примочек. Его звали Мóван. Мован был из Перу и ни слова не знал по-русски. Мы поладили.

Мован рассказал, что учится в России уже полгода, а перед этим обучался на медиахудожника в университете Перу, а затем путешествовал по разным странам. Был в джунглях Мексики — ездил к шаманам снимать арт. Показал мне видео со Дня мёртвых. В кадре был древний морщинистый дед, и он был очень зол, он был хуже дьявола — опаснейшая мрачнина. Лицо деда постоянно видоизменялось. А Мован выступал перед этим дедом и