Сегамегадрайв - Сергей Дедович

* * *

Наступило утро, когда я наконец проснулся богатым и знаменитым. Это был очередной сонный паралич. Сатана издевался. Я проснулся снова, корчась на угловом кухонном диване. Я жил с художником Никитой Вархаммером и его девушкой Алиной Милкивей в ЖК «Я романтик». Они двое занимались вебкамом, и один американец, поклонник талантов Милкивей, взял её содержание на себя. Теперь мы все трое жили за его счёт. И хорошо жили. По утрам нам доставляли клубнику в шоколаде, к вечеру — игристое.

К последним дням работы «Затемно» я был знаком с многими ребятами, которым было интересно, чем я занимаюсь, а мне — чем занимаются они. Они были музыкантами, художниками, работали с мультимедиа, аналоговым фидбэком и ещё бог знает чем. Где-то там я познакомился с Вархаммером и Милкивей. Мы говорили с Вархаммером про заимствования в искусстве, и я сказал ему: «Восхищаясь — берёшь себе, завидуя — отвергаешь». Вархаммер ответил: «Слабый заимствует — сильный берёт».

Я спал на кухонном диване, и меня всё устраивало. Хотя я и страдал о Полундре. И о Маре. Мне никогда не была чужда глубоко пиздострадательная жизненная позиция, которую я описал в двустишии:

Свой крест несёт, страдая и любя

Других ебёт, а дрочит на тебя

Я становился одиноким пьющим человеком. Я понял, что обрёк себя на это, потому что во мне с детства была какая-то ошибка. Я не мог себя анализировать, не мог как-то относиться к себе — разве что как к подонку. И каждый раз, когда я встречал женщин, которые проявляли ко мне хотя бы немного симпатии, я принимал это за любовь на всю жизнь. Я отвечал им: «Да, погнали! Поехали со мной в Петербург!» Я считал, что каждая новая любовь — это предательство себя прошлого. Но меня это не смущало. Зато потом, когда мы расставались, я считал это неопровержимым доказательством того, что я очень плохой мужчина.

Чтобы развеять хандру, нужно было занять себя чем-то всерьёз. Мне нужен был масштабный проект, желательно связанный с мультимедиа. Реальность уже отдала этот мой заказ официанту, и он нёс его мне, вернее, катил тележку с огромным блюдом «Ебашь» и бутылочкой «Не любить себя — это для слабаков» из урожая 1991 года с южного склона Нижнего Новгорода.

VI. Гнездо

А в ресторане, а в ресторане

А там гитары, а там цыгане

А там пингвины, а там медузы

Да что вообще, блядь, там происходит, —

так или почти так звучала композиция, которую слушал в моём детстве батёк, не знаю, почему я её вспомнил.

В центре Петербурга я вдруг столкнулся со своей знакомой поэтессой из Нижнего Новгорода — Полиной Болью. Боль шла на какой-то квартирник, и я обнаружил себя идущим с ней. Мы оказались в большой коммуналке на Литейном проспекте. На входе нас спросили, кто нас позвал. Мы сказали: Ну вроде позвал кто-то. Почему-то нас пустили, сказали: Ну заваливайте, чувствуйте себя как где хотите.

Местечко было лепное. В большой комнате расположились слушатели, перед ними стоял парень с голым торсом и в кокошнике и читал стихи под музыку порносаксофона. Я запомнил первую строчку, которую он произнёс: Как известно, большинство мужчин — пидоры…

Стихи были полная муть, а вот местечко интересное. На следующий день я вернулся туда с разведывательным ящиком пива. Это был коливинг «Гнездо».

Гнездо было суть червоточина, завихрение подпространственного континуума. Там обитали исключительно внеструктурные дикорастущие сущности, не готовые к любым проявлениям режимно-парникового социума. И всё это — прямо по соседству от центрального управления ФБС[9].

Гнездо свил Митя Голдфингер, меценат нашего времени, страшно умный человек, два высших образования: шахматист-ядерщик. У Голдфингера был хороший хостел на Невском проспекте, который давал стабильный доход. Поэтому Голдфингер придумал новый проект — Гнездо. Соавтором был Ваня Безнаказов, талантливый скульптор, у которого в Гнезде были жильё и мастерская — в одном помещении.

Мы договорились с Голдфингером, что я сделаю в Гнезде пробное мероприятие. Я устроил поэтический вечер в честь королевской сонаты «Охота на тигра» Ильи Сельвинского. Оно привлекло максимально разнородный сгусток людей и имело успех. Мы решили продолжить.

У меня было уже достаточно опыта, чтобы иметь метод: как сделать мероприятие, привлечь участников, поставить бар. Одна и та же комбинаторика на разных площадках, хотя с каждым разом всё интереснее. Но в Гнезде это было на порядок безумнее, потому что теперь я не только делал там мероприятия, но и жил. Нас было двадцать поехавших. И каждый — самый поехавший, раз живёт с остальными девятнадцатью.

Помню Айдын из Тувы, которая поддерживала в нас жизнь тем, что постоянно делала нам чай, готовила еду и мотивировала курнуть. Ещё была Ольга Вминаева, дама за сорок, которая прошла обряд посвящения в индийском клане — йог и массажист с тысячей глаз на ногах. Ты понимаешь это, когда она касается тебя ногами. Когда при ножном массаже лица твоя лопатка вдруг резко уходит вправо, ты осознаёшь, что вообще не знал, как устроено твоё собственное тело. Была Женя — выросшая в детском доме лесбиянка с густо зататуированным лицом. Супербрутал, как будто родом из Омска. Женя была стилистом и умела красть в секондах топовейшие вещи. Она просто выходила из дому и возвращалась с такими вещами, которые сам ты в секондах даже не найдёшь. А она их не просто находила, но ещё и тихой сапой приватизировала. Благодаря Жене я ходил исключительно в краденых брендовых шмотках.

* * *

Голдфингер поставил мне очень простую задачу: делать искусство и пинать других, чтобы они его делали. Многие гнездовые жили как тараканы: выполняли свой минимум и считали, что этого достаточно. Я стал их напрягать. Им пришлось шевелиться. Им это не нравилось. Площадка Гнезда стоила под сто пятьдесят кусков в месяц. Кто мог платить за жильё, платили. Я не платил. Я не имел к деньгам вообще никакого отношения.

Выдающийся ум Голдфингера не мешал ему дико угорать. Он жёстко торчал, но продолжал финансировать проект. В Гнезде жили люди, которые вообще ничего не делали. Сюда наезжали все фрики страны. Когда заселялся кто-то новый, я первые три дня с