Сегамегадрайв - Сергей Дедович

С тех пор мы с Мованом время от времени тусили или выступали где-нибудь. Одни раз делали концерт на крыше какого-то отеля, и нам заплатили кислотой. Закинувшись, мы с Мованом впервые посмотрели «Космическую одиссею» Стенли Кубрика. Мы были невероятно впечатлены: кто мог знать, что Артур Кларк и Стенли Кубрик изобрели Apple!

* * *

Всё связанное с весельем имеет мрачный оттенок. Ты не можешь уследить за всем. Посетители (или лучше назовём их «потусители») — подавно не могут. Если у них проблемы и они пьют, то эти проблемы становятся твоими. Как-то раз все пороли колёса, а какой-то девахе не дали. И я увидел, как эта деваха прописала двоечку чуваку, сидящему рядом на диване. А он ей ничего не мог ответить. Он сказал: «Хочешь меня ударить? Ударь ещё». И она снова прописала двоечку. И хорошо прописала. Видно было, что он пожалел о своих словах. Больше так не говорил.

Со второго этажа Затемно вниз, к бару, вела очень крутая лестница. Здесь случилась одна из наиболее странных вещей, что я видел в жизни. Бухая девка спускалась по этой лестнице, споткнулась и упала со второго этажа. Она летела виском прямо в острый угол барной стойки. В такие моменты время замедляется, и ты созерцаешь последние семнадцать мгновений её жизни, понимая, что уже ничем не помочь. И вдруг из ниоткуда появляется чувак, выставляет руки и спасает её, как чёртов Кларк Кент. Невозможно — однако происходит на твоих глазах.

На минус первом этаже у нас была маленькая комнатушка, подсобка. Она была под замком. Бухой чувак упал в лестничный пролёт с третьего этажа и пробил потолок этой комнатушки. Это было как в мультике про койота и страуса, когда койот падает через этажи и оставляет за собой дыры-силуэты. Чел лежит там в крови с пробитой башкой. Комната заперта, ключ увезли. Ломаем дверь к приезду скорой, его забирают. Может быть, и откачали.

* * *

Новый год в Затемно. Черноплодное музло. Вагон иксов. Колёса я никогда не любил, но когда они были, я иной раз стрелял ими себе в горло. И других обкармливал. Где-то там я понял, что моя жизнь превратилась в то, что я впитывал с самого детства: мрачный фильм про рок-н-ролл. Люди думают, рок-н-ролл — это весело, и не понимают, сколько это веселье стоит. Когда веселье кончается и приносят счёт, у многих появляются вопросы. У меня вопросов не возникало. Я врубался в эстетику варварства и киберджанк, знал, почему живу по впискам, почему у меня почти нет материального имущества, почему я езжу на доске через полгорода, чтобы поесть. Знал, почему со мной происходили насекомо-мерзкие вещи, и как именно я их притягивал, и почему не делал ничего, чтобы всё было как-то иначе.

К Новому году мы забодяжили адское пойло. Мы назвали его «Лимфосоздатель». Мы сделали много литров настойки, и она была откровенно мерзкая. Она была невкусная и разъёбывала по-грязному и экспоненциально. Мы попросили Антона Волкодлакова, самого опытного бармена, которого знали, чего-нибудь туда добавить, чтобы было сносно. Он добавил апельсиновый топпинг. Стало получше. Семнадцатирукий Гроб притащил съедобные блёстки для шампанского. Вышло адское пойло с блестяшками. Утром первого января, когда люди извергали из себя эту отраву, все три этажа лестницы были залиты сверкающей блевотой.

Кто-то подбегал и орал: Нагой, там людям пиздец, они с ума сходят! Потому что после двух-трёх порций Лимфосоздателя тебе весело, а потом ты обращаешься в существо, лишённое морально-уголовной этики. У нас был полный зал не людей, а рептилий. Они ползали по всей грязи, по стенам, потолку. Кто-то рвало на лестнице, он просто не знал, кто он и что ему делать. Это был трудный Новый год.

Под утро я нёс выбрасывать большие мешки, полные мусора. Ко мне подошёл бухой чел со словами: Братан, давай я тебе помогу. Он вырвал у меня один мешок, тот сразу порвался у него в руках, и на его штаны полился мусорный сок. В этот миг он стал мусором сам. Я смотрел, как мусор идёт, а за ним сочится помойный ручеёк.

Под конец праздников я проснулся на вписке, где никого не узнал. Был вечер. Все разъезжались, а мне было некуда. С Полундрой мы уже расстались — не заставляйте меня вспоминать, как и почему — и я жил по впискам. Я пресмыкался, вот чем я был занят. Я выходил на какие-то смены в барах. Что-то зарабатывал, что-то ел, где-то спал. Тщился монетизировать бесполезность. Прожигал время. Наматывал один и тот же круг до немоты в ногах, до разломов щиколоток. Но и это прошло.

* * *

Конец эпохи начался с перезапуска Затемно. Там стали рулить другие чуваки, и всё стало не то. Не те музыканты, не те люди за баром. Теперь это был просто бар, где играет музыка. Тогда он для меня и умер. Нас там больше не было. Да и никого не было. А потом его закрыли.

Я помню наиболее тёмную ночь. Мы стояли у воды в Севкабель-порту, я, Гроб, Крэк, все из Затемно, все из «Мусорщиков», человек двадцать, люди-пауки, нимфоделические иконы. Стояли в сумеречной зоне, на брусчатке, под которой таился пляж. Вышли из последнего кармана тьмы и курили, молча бессмертно смотрели на развратный танец флюоресцирующих волн, на ломаный горизонт, уплывающий в небо, окрашенное каким-то внезапным федеральным салютом, понимали, что теряем океаническое чувство и что такого больше не будет нигде и никогда[8]. И никто не узнает, что это было. Кое-что мы передадим словами, но это будут всего несколько крупиц необъятного, исторического случившегося. Затемно — это отдельная веха истории Петербурга. Сочная, жирная, легендарная эпоха, которую почти никто не заметил. Она просто шла вместе с одними мимо других. И в этом сама жизнь. Это могло быть лишь тогда и там. Это было настоящее. Вот оно есть, а вот ветер сменился, и больше так уже не пахнет, и больше так не звучит. Таков рок-н-ролл. Такова победа над молодостью тех, кто пережил её и почему-то не сдох.

Рок-н-ролл — это тяжело. Ничего простого здесь нет и не должно быть. Потому и желанно, что люди не выдерживают. В порыве им классно, но потом они ломаются, творят хуйню, спиваются, кончают с собой. Никто не виноват. И всем