Сегамегадрайв - Сергей Дедович

сперва проектор включим, а то потом не справимся. Включили. Запустили «Беспечного ездока». Все обкурены в лохмотья и чалятся в надувном бассейне с шариками. Кто-то открывает дверь, и входят менты — о, их лица надо было видеть.

Менты не знали, что в Гнезде, если резко распахнуть дверь, она задевает выключатель, и везде зажигается свет. Поэтому менты распахнули дверь резко, и везде зажёгся свет. Диджей закрылся от внезапного света рукой и сделал погромче — так он выражал желание, чтобы свет погасили. Но свет не погасили. Когда диджей убрал руку, перед ним уже стоял мент, выражая желание, чтобы тот выключил музыку.

Наступившую сценическую тишину колышет разрозненный возмущённо-мазанный гомон. Кто-то за баром по-быстрому снимает ценники. Вторженцев трое, у них экскурсия в страну чудес. Они заходят в каждую комнату, смотрят, что там происходит, и глаза их всё больше лезут на фуражки. Легавые в зазеркалье, в царстве людей-картин.

Стоит ли упоминать, что меня в это время хуярит как суку. И мне нет покоя, ведь я взял световое оборудование в музыкальном училище, и сейчас наступило время его где-нибудь спрятать, что я и пытаюсь делать.

Оказалось, менты пришли, так как в ходе концерта «Папиков» им позвонили около двадцати наших соседей по дому. Голдфингера вызвали в суд. Он не пошёл, и на этом всё закончилось. Спасибо, что хоть Роскультнадзор не вызвали, иначе нас живенько бы занесли в госреестры как секту патриархалов-моносексуалистов, отрицающих ход времени.

* * *

«Нельзя изменить мир за три месяца. Тем более что осталось два», — сказал мне как-то Голдфингер. Мы с ним сдружились. Пили как черти. Я на этих пьянках отвечал за Ницше. Мы несли тяжёлую ношу. Голдфингер всегда меня поддерживал, что бы ни взбрело в мою бесноватую голову. Мы построили в Гнезде второй этаж, поставили там кофейню и назвали это место «Дупло». У меня снова был дом на дереве. В Дупле были кофемашина, холодильник с пивом, машинка для самокруток. До полудня пьёшь кофе, затем пиво и весь день куришь самокрутки. К выходным делаешь мероприятие — значит, будут девки.

В очередной раз, когда кто-то съехал из отдельной комнаты, я взял и, никого не спрашивая, переехал туда из восьмиместного люкса. Никто мне ничего не сказал. В моей новой комнате было всего три предмета: сложенная из пяти матрасов кровать, телевизор, который я забрал с кухни, потому что его всё равно никто не смотрел, и PlayStation. Ещё в углу был огромный камин под защитой ЮНЕСКО. Я чувствовал себя персонажем GTA: начал с лоха и уверенно поднимался вверх.

Мероприятия собирали всё больше людей. Я предлагал что-нибудь, и все соглашались. Я люто бухал. После каждого вечера поэзии юношествовал какую-нибудь очередную звезданутую поэтессу. Я делал это, чтобы преодолеть страх, ведь я боюсь ебанутых женщин. Поэты тщатся найти выход из своего безумия через стихи. У кого-то даже получается. Сколько раз я это видел: ходит поэт и ищет, где бы ему взбунтоваться по-чёрному. В Гнезде я разочаровался в стихах в целом. Среди выступавших я видел от силы десять процентов тех, кто действительно занимается поэзией. Остальные неумело выёбывались. На последних вечерах поэзии я просто обхуяривался и кричал на поэтов, как только они заканчивали свои выступления: «Зачем?!.. Чего ради?!..» Ел варёную картошку, запивал её коньяком и орал инвективы. Как говаривал Гроб: Мы, криэйторы, народ простой.

Был вечер поэзии, посвящённый Вольтеру. Перформансы, читка. Опредмечивается педоморфная миловидная поэтесса Дикая Слива, на её майке надпись «Пожелай меня, Боже». Она выходит и читает:

Если хочешь быть усталым

Будь усталым

Если хочешь быть весёлым

Будь весёлым

Если хочешь быть усталым и весёлым

Тогда иди на хуй, усталый весельчак

Мы здесь видали таких

Они не задерживаются в стае надолго

Впрочем, ты можешь быть первым

Кто задержался

Тогда станешь нашим владыкой

Послушав стихи Дикой Сливы, я сказал ей: Ты прошла краш-тест, результат — я твой краш.

Она была слегка на массе, и это был мой первый секс с пухлой малышкой. На самом деле это очень приятно. Как будто ебёшь облачка. Я видел, как мои друзья встречаются с пухлыми девахами, и не понимал их, а тогда понял. Естественно, Дикая Слива, как большинство поэтов, оказалась наглухо ебанутой.

* * *

Мы вышли с джема в «Юнион-баре»: я, Дикая Слива и мой сосед Аркадий. Это был пятый бар за вечер, так что мы с Аркадием и Дикой Сливой были уже довольно нарядными. Дикая Слива едва стояла на ногах, а мы с Аркадием — на досках. Мы несли с собой бутылку джина и флакон бурбона. Ехать до Гнезда было всего-то километр. Однако в дороге Дикую Сливу начало перекрывать, и довольно жёстко. Она начала орать на весь Литейный не хуже Лоры Палмер.

Аркадий от её криков упал с доски и поймал бледного. Мы с Дикой Сливой стояли над Аркадием, он сидел, уронив голову между колен, Дикая Слива не прекращала орать. Аркадий поднял голову и из последних сил выдавил: Родная, молю, сдави ты ебало наконец, или я тут сейчас сдохну. Это её успокоило — ненадолго.

Мы вернулись в Гнездо и уложили измождённого Аркадия спать. Мы с Дикой Сливой угнездились у меня в комнате, и она устроила второе отделение концерта. Стены тонкие, в квартире двадцать человек, уже четыре двадцать утра или какое-то другое грязное время. И она верещит, верещит, верещит… Дверь комнаты трясётся и гремит так, будто в неё колотят уже человек семь. Я пытаюсь успокоить Дикую Сливу, ничего не выходит — даже когда я угрожаю насильно сделать ей ребёнка. Тогда я впускаю соседей: Попробуйте сами. У них тоже ничего не выходит. Повинившись, они разбредаются.

В ту ночь я понял, что у мужчин и женщин есть игра. Когда женщина нахуяривается в хлам, и ты ей что-то говоришь, и она вообще не слышит, пора начать игру. Я стал разговаривать с Дикой Сливой максимально жёстко. Говорить иначе было всё равно что кричать в стену. Я кричал: Заткнись, или, клянусь, я продам тебя в шлюхство! Я кричал: Завали ебало, или я его тебе сейчас сломаю! Никогда в жизни я ни с кем не разговаривал так грубо, как с ней тогда. Но — даже это не помогло. Мне пришлось