Сегамегадрайв - Сергей Дедович

Это был далеко не последний раз, когда Дестрой отгрызал себе пальцы. Его отец, уезжая в командировку, позвонил мне и сказал, чтобы никто из нас к Дестрою даже близко не приближался. А Мелкий сообщил, что его отче-полицейский по всем нам пробил информацию, и мы теперь под колпаком.

Голова была тяжеловата. Я пересматривал мультик «Человек-паук» 1994 года. Так я определил своё оптимальное действие для ментальной разгрузки. Это помогало, хотя я уже знал, что фраза «Чем больше сила, тем больше ответственность» принадлежит не пауку, а Вольтеру.

Ночами ко мне на ранчо являлась Мара, мы готовили на огне и ужинали. Мара забирала у меня деньги от продаж травы (неужто я бы снова не приторговывал) — оставляла мне только на продукты. Как-то раз мы говорили о природе революции, и Мара сказала: «Мы не сопротивление. Мы любовь. Это нам сопротивляются. Но это временно».

Так за пару месяцев нам удалось накопить на переезд в Петербург. Что ж, решил я, подкидывая дровишек, попробуем ещё раз.

IV. День сурка

Because the light

Belongs to flowers, —

что-то такое исполняла Пэтти Смит в динамиках салона красоты, пока наши с Марой волосы красили и стригли кудреёбы.

Глядя, как мои волосы светлеют, я думал о том, что к тридцати годам восприятие жизни устаканивается, потому что ты окончательно кладёшь на него болт. Отпадают многие вопросы насчёт реальности вроде «Что вообще движет людьми?». Мой топ-три ответов: похоть, страхи и желания. Через них демоны находят путь — как в «Сейлор Мун» или в книге «Письма Баламута» Клайва Льюиса. Там молодого чёрта послали на Землю совращать людей. И он пишет своему дяде, старшему чёрту в погонах: Я не понимаю, что мне делать, мне кажется, я плохой чёрт, люди и сами прекрасно справляются.

В Петербурге нам с Марой организовал вписку у своего коллеги мой знакомый Даня, парикмахер из «Кудреёбов». Но прежде чем мы прибудем на вписку, мы участвуем в видеосъёмке: кудреёбы стригут и красят нас с Марой. Я, вымотанный переездной суетой, прею в парикмахерском кресле от крепкой покурки камня, меня красит в блондина Юра, к которому нас вписал Даня. Входит бухой в очечелло Даня, говорит Юре, что тот неправильно меня высветляет. Юра аккуратно откладывает инвентарь и прописывает Дане хук справа. Даня падает. Шатаясь, поднимается и отвечает Юре ударом ноги в живот. Полуокрашенный, через зеркало переглядываюсь с Марой. Девочки разводят ножничками и плоечками. Видеогруппа продолжает съёмку — такие кадры упускать нельзя. Я встаю и пытаюсь разнять мортал комбат. Юра и Даня откидывают меня в стену. Махач продолжается.

Даня в луже крови. Юра пинает его веган-мартинсом. Передо мной восходит морально-этическая дилемма. Человек, который вписал нас с Марой, лежит в крови, а человек, к которому он нас вписал, его пинает. Куда нам идти спать? Юра закончил с Даней и вернулся ко мне: пора, мол, смывать краску. На мой вопросительный взгляд он сказал: «Вы с Марой приходите. Только без Дани».

* * *

Мы у Юры решили долго не задерживаться. Сняли комнату на пересечении улиц Восстания и Некрасова. С нами переехала чёрная кошка Хелена Бонем Картер. Я нашёл Хелену Бонем Картер в Нижнем Новгороде возле ночного клуба. Она пыталась убежать от меня в церковь, там я её и поймал.

Психогенная фуга нашей с Марой густой, как бизонье молоко, любви строилась из аккордов чудовищно эффективных препаратов. Только не спидов — мы считали, что это подлинный джанк. Нам скучно? Сейчас машинка подскочит, всё поправим. Праздник каждый день.

Второй день в Петербурге. Мы с Марой в новом жилье. С утра обкурившись в грязь, я написал своей знакомой, попросил её помочь с выходом на мексикалин[4]. Усач в пончо зарядил мне прямо на Некрасова, в грязи уличного подоконника — вот это сервис.

Я поднялся домой и сделал две жирные порции нам с Марой. Как только это вещество попало в моё плотное физическое тело, все мои квантовые генераторы в полях и подполях дико взбеленились, а ещё я страстно, пламенно захотел срать. Никогда в жизни я не срал так, как в тот раз. Хотя, надо заметить, я чемпион сранья. Потому что я очень люблю срать. Когда я сру, я не зависаю в соцсеточках — я пишу стихи. Низвергаю могучий логос с белокаменного трона. Вот как люблю срать.

Но под мексикалином — о, я не просто срал. Я срал, как тысяча слонов, и с дерьмом из меня выходили все пороки, а ракушки на плитке туалета становились высокополигональными 3D-объектами и водили хоровод. Моё сердце оделось едким дымом ужаса: если меня так забирает и я сру Ниагарским дерьмопадом, то чем сейчас на кухне занимается Мара? Проверить я не мог: из меня текла великая нон-стоп-река дерьма.

Когда говнопотоп наконец остановился, у меня ушло полтора рулона туалетной бумаги, чтобы локализовать его последствия. Я с опаской вошёл на кухню. Мара сидела на подоконнике и хихикала. Она сказала мне: Смотри, как я красиво наблевала. Я подошёл и увидел, что Мара наблевала на подоконник. И это действительно было очень красиво. В жизни я не видел более красивой блевоты. В тот миг я полюбил Мару ещё больше.

Мы пошли гулять. Мы встречали людей. Я говорил им: О, привет, хочешь тоже в Мексику? Собралось человек семь. Марсово поле. Клетчатые пледы становились пончо, из людских голов вырастали сомбреро, нас пиздошило как сук, и мы насильно сливались с природой. Рядом крутились две породистые собаки с лицами Ницше и Шопенгауэра. Сгустились тучи, и я понял, что Марсово поле захватывают инопланетельцы. Нам с Марой пришлось спасаться бегством, пока та или иная иноплане-тян не оформила какое-нибудь межреальностное ипотечное проклятье на наши астральные фамилии.

* * *

У меня всегда был один план Б: придумать новый план А. И всё в мире почему-то было устроено так, что мне нужно было найти работу. Она нашлась в гастробаре «ЗаеБургерс» на Литейном. Я стал официантом, а через два дня и барменом — хотя не учился на бармена. Просто бармен сказал: Мне нужно отъехать на пять часов, обслужить свадьбу, вот тебе техническая карта, будешь за меня. Играет музыка, ползут чеки, официанты и управляющий хором орут на меня. Но в итоге