Сегамегадрайв - Сергей Дедович

* * *

Когда я захлопнул дверь за последним гостем, у меня уже наступила фаза панической контратаки, и чёрно-белый телевизор моего восприятия сделался цветным. Стали раскрываться более чувственные и жёсткие оттенки вкуса существования, и выстрел стартовой ракетницы, от которого сердце бешено затрахалось о рёбра, ознаменовал начало игр разума: ты можешь идти за каждой мыслью, которая появляется в голове, она визуализируется, ты чувствуешь её тональность. Тягучий, бромовый, шершавый смысловой деликатес синхронизируется со звучащей фоном музыкой, с формой-ритмом пространства-времени. Но ты можешь в любой момент отбросить эту мысль и взять какую-нибудь другую, а потом вдруг лишиться всех мыслей сразу и начать смеяться, будто какая-то адская гиена, при этом с трудом удерживая вместе корпускулы тела. Может произойти всё, что ты способен представить. В ту ночь я умер семь раз.

Я обнаружил, что у меня закончились сигареты, и вышел в магазин. Возвращаясь домой, встретил моего знакомого Момента с его девушкой. На её глазах, будучи очень пьян, Момент стал умолять меня дать ему травы. Я сказал: Момент, ты сейчас выглядишь как уёбище, тебе не стыдно? Он замолчал, и я прочитал в его глазах опасную злость. Я развернулся, стал уходить и почувствовал удар камнем по голове. Это был не реальный удар камнем. Но он был так же реален, как реальный. Он был даже реальнее. Так я умер в первый раз.

Я умер, но продолжил идти домой. В прихожей встретил соседку по квартире Таню и понял, что теперь, в отсутствии Некого, она взяла на себя роль Шляпника. Но Таня была другим Шляпником — не из «Алисы в стране чудес», а из «Бэтмена». Таня была Шляпником-злодеем, тем, который гипнотизировал людей, похищал их и держал в заложниках. Таня как-то сразу поняла, что я не в порядке, и стала говорить: Нагой, что с тобой, на тебе лица нет, ложись, поспи. Но я понимал, что это обман, и если я лягу, Шляпник меня тут же прикончит. Я ложился, и Таня вонзала мне в спину кухонный нож — это была вторая смерть.

Я пошёл на кухню, взял этот самый кухонный нож, отправился к себе в комнату и сел на пол рядом с кроватью. Таня увидела, что я взял нож, последовала за мной и стала уговаривать меня отдать его. Таня думала, что если она уйдёт, то я вскроюсь. И я вскрывался — это была третья смерть.

Я знал, что Танины уговоры отдать нож — на самом деле трюк Шляпника, и если я отдам нож, то мне конец. Я пытался вывести Шляпника на чистую воду. Я говорил: «Да-да, хорошо, конечно, чуть позже. Кстати, а как тебя зовут?» Таня отвечала: Ты знаешь, как меня зовут. Я говорил: Да, но всё же, не могла бы ты произнести своё имя? Это был очень долгий разговор.

Наконец Таня поняла, что я всрамся, но не сдамся, и ушла. Я запер дверь, лёг на кровать и понял, что сейчас опять умру. И умер — в четвёртый раз. И трубы взроптали.

Когда ты не понимаешь, что происходит и что делать, самый удобный выход — поверить в бога. В окружающей его понятийной системе можно существовать, находя в этом покой. В своём догмоубежище я не ищу таких удобных путей. Однако в ту ночь, после своей четвёртой смерти, я оказался в Чистилище.

После пары-тройки смертей начинаешь к ним привыкать. Я лежал на кровати, глядя на белый потолок и белые стены. Свет улицы загружался сквозь шторы, нарушая мою белую тьму. Я чувствовал давление уличного света. Стены и потолок напористо светлели, и постепенно всё вокруг стало полностью белым, что сопровождалось мягким и тотальным отказом проприоцепции. Я был посередине совершенно белого пространства, и у меня не было тела. Это и было Чистилище. Как-то негласно, без слов, но с тем вполне недвусмысленно Чистилище предоставляло мне выбор: рождение заново мальчиком или девочкой. Я решил, что опять хочу быть мальчиком. Тогда бесцветье сгустилось неким силотворящим началом, превратилось в ткани, материи, протоплазму, и я родился мальчиком. За какие-то мгновения я сделал круг на митохондриальной пиздокружильне жизни и умер дряхлым стариком — это была пятая смерть.

Умерев, я стал миллиардолетним созданием из космоса. И это было настолько хорошо, что никаких слов всех языков Вселенной не хватит, чтобы описать. Любая попытка представить это — пародия. Древнейший разум в бесконечном месте. Я мог жить вечно. Но что может быть круче, чем достичь бессмертия и сдохнуть.

Я умер в шестой раз и теперь стоял на балконе. На мне была надета белая простыня на манер греческой тоги. Передо мной был мой район со знаменитым спуском к Волге, а за ней высились новостройки. Только Волга теперь была сияющим океаном, а новостройки — парящими в небесах замками. Я стоял на просторной ложе с мраморными перилами, и в руке у меня был красный апельсин. Я протянул руку с апельсином за перила и сжал его, чтобы сок потёк вниз, на прохожих. Глядя на них, я повторил дважды одно слово, по всей очевидности, древнегреческое: «Блади. Блади».

Я управляю всем миром, но не могу понять, как именно, — осознал я, и в тот же миг самый близкий и верный, как семьсот пуделей, ученик толкнул меня в спину, и я полетел вниз и умер в седьмой раз.

Каждая смерть наступала тогда, когда я сдавался. Если я просто лежал и закрывал глаза, это значило, что я сдался. Когда я открывал глаза, я был уже совсем в другом состоянии, в другом месте, с другими мыслями и другими физическими характеристиками и химическим составом реальности.

Поверить в бога сложно. Легче поверить в сущности. Есть данные, что когда человек становится психоактивным, то некоторым глубоководным сущностям подсознания за ним становится интересно наблюдать, а то и вмешиваться в его жизнь. Иначе с чего бы сатана пытался завладеть моей душой через сонные параличи. Мои сонные параличи были ярко-красными, очень страшными, почти как тот добовый бэд-трип. Однажды я проснулся, а вся мебель в комнате передвинута. Отвернулся к стенке, закрыл глаза, проснулся ещё раз — мебель на своих местах. Думаю, что это явь, но замечаю рядом с собой в постели отрезанную голову единорога. Просыпаюсь снова.