Сегамегадрайв - Сергей Дедович

Чья-то ветхая трёшка в панельке, хрипло дубасит хаус-музыка. Второй час ночи. Мне звонит Док — это мой врач Тёма, мы знакомы со школьной скамьи — и орёт: «Чувак! Выслушай! Мы с чуваком нашли подработку в ночь — масложирокомбинат! Там рядом жильё стоит копейки, потому что смердит этот масложирокомбинат как дохлый мамонт, всё время хочется блевать! Вот, и мы, короче, с чуваком несли большой пакет жира, и этот засранец порвался у нас в руках. Нам нужна одежда, сейчас!» Я говорю: «Я не дома и мне не очень, но вы подъезжайте, порешаем».

Меня плющит как морского ската, я выхожу их встретить. Смотрю в окна нашей вписки: похоже на встроенный в панельные кубики пресса ночной клуб: басы глухо шатают основы, свет дешёвого неона выливается из окон и течёт по бетонным стенам. Тормозит полицейская синеглазка, два легавых идут мимо меня в подъезд. Тут же, чуть не въехав синеглазке в зад, паркуется Доков «Ниссан Жук». Док выходит в одних трусах и ботинках, с ним одетый так же тип, от них исходит зловоние регионального масштаба. Им нужна одежда. А я даже не взял ключи от дома, когда уходил вместе с толпой, какая там одежда. Мы стоим с двумя чуваками в трусах и ботинках, курим и смотрим, как менты разгоняют вечеринку и пакуют особо буйных. Домой я в ту ночь так не попал — не смог дозвониться до соседей. Спал у батька в гостиной на Бекетова.

* * *

Елизар вернулся в нашу реальность только в следующие астрономические сумерки. Он рассказал, что с ним приключилось за те три минуты, что меня не было. Он собрался с духом и вышел на улицу. Меня не увидел. Пошёл в магазин. Сказал кассиру: Мне пиво и сигареты, — протянул косарь. Но крючило его при этом до того карикатурно, что кассир забеспокоился и отказал. Елизар сказал: Нет, ты дай. Кассир сказал: Нет. Елизар сказал: Дай, или я тебя сейчас запихаю в холодильник для пломбира. Кассир дал. Елизар вышел на улицу, закурил сигу, затянулся, открыл банку пива, сделал глоток, и случилась вспышка.

Очнулся Елизар, целуя бордюр. Рядом был кассир, он спросил, нужно ли вызвать скорую, Елизар сказал, что это лишнее, встал, поднял ещё тлеющий бык сигареты и банку, из которой вылилось ещё не всё пиво, доковылял с ними до угла дома, зашёл за него, сделал ещё одну затяжку и ещё один глоток — случилась ещё одна вспышка. На этот раз Елизар пришёл в себя в коридоре больницы, ремнями закреплённый на каталке. Вокруг стонали люди. Врачи сказали Елизару, что он чуть не сказал своё последнее «ух ты»: у него дважды останавливалось сердце, и его спасли в реанимации.

С тех пор Елизар перестал курить спайс и начал верить в бога. Какое-то время я даже считал это своей заслугой. А потом я заказал гроу-бокс, чтобы выращивать дома травку. Когда Елизар и девочка-бык его увидели, у них возникли следующие вопросы:

Нагой, ты чё, нахуй, творишь?

Ты чё, ебанутый?

Ты чё творишь, блядь?!

В принципе, я их понимал. Мне на их месте тоже бы такое не понравилось. Потому я без лишних разговоров съехал.

Позже я узнал, что Елизар полгода всех одолевал тем, что он теперь верующий зожник. Потом опять начал курить спайс, вскоре после чего окончательно поехал и свернулся калачиком в дурдоме. Потом вышел и устроился проверять билеты в кинотеатре, где-то в области, и ему очень нравится.

III. Дестрой

Антоний, Антоний

Пойдём копать плутоний, —

так пел Заратустра, если я ничего не путаю. Да, живёшь, живёшь и однажды понимаешь, что разговаривать с собой имеет смысл. Для меня этот момент настал на улице Рождественской, неподалёку от порта НиНо. Когда в Архангельске сгорела ярмарка, Нижний Новгород стал самым значимым портовым городом Руси. А Рождественская стала первой выстроенной по этому случаю портовой улицей. Здесь всегда было много баров, гостиниц и борделей. В доме, где я теперь жил, некогда останавливался Льюис Кэрролл. Его привело сюда исследование русской культуры. Местная ярмарка так его впечатлила, что он забрал кое-что из неё в «Алису в Зазеркалье». Как видно, дом тоже остался впечатлён Льюисом Кэрроллом: здесь крепко стоял дух безумного чаепития.

В квартире, где я теперь жил, в девяностые был ночной клуб «Соль», где я бывал раз или два. От клуба остались только длинный коридор с надписью баллончиком «Соберись, тряпка, всегда может быть хуже» и семь больших комнат. Мы назвали их по дням недели. Я жил в понедельнике. В остальных днях квартировали максимально отпиленные персонажи, и жильё многих из них было по совместительству мастерской. Один был дизайнер, шил вещи по заказу итальянцев. Другой делал сложные технические конструкции для заведений. Ещё был коллекционер холодного оружия Лёша — выходишь в коридор, а у тебя перед лицом что-то пролетает: это Лёша кидает в стену мачете. Вот он-то был готов к войне с зомби как никто другой.

Лёша Мачете жил в субботе. Это была комната с баром, оставшимся от клуба «Соль». Однажды я проснулся среди ночи, потому что услышал, что кто-то громко разговаривает. Несуразная речь лилась через коридор из субботы. Я отправился посмотреть. За барной стойкой были трое. Ещё один был на месте бармена — наливал им в рюмки что-то светящееся красным. Это был дьявол, и он наливал трём душам. Это был мой сонный паралич.

Мачете обитал в субботе неспроста. В одну из суббот, будучи в длительном запое, проведя несколько суток без сна, Мачете вышел во двор и поджёг скопившуюся там гору автомобильных покрышек. Двор заволок чёрный дым. Лёша поднялся к себе, взял провод AUX, которым мы подключали колонки, привязал его к батарее, на другом конце завязал скользящий булинь, просунул голову в эту петлю и выбросился с ней из окна. Всюду чёрный кумар и могучая вонь от покрышек, Мачете висит на проводе AUX и дёргается как в падучей. Оказалось, это так не работает. Нельзя повеситься возле стены. Инстинкт самосохранения — страшная вещь. Ты начинаешь цепляться ногами за стену, помогать руками. Если ты не продумал всё до конца, ты выживешь. Сдохнуть очень просто и одновременно довольно затруднительно.