Сегамегадрайв - Сергей Дедович

строение атома и водородную хрупкость металлов, чтобы ответить на вопросы создания Вселенной. Я говорил ему: «Некий, я всё понимаю, но в жизни это применить невозможно, и потом, докопаться до истины — значит просто ёбнуться головой. Те, кто хочет докопаться до истины, в итоге превращаются в даунов, пускающих слюну. Человек, который всё понял, он юродивый, убогий. Ему даже телесная оболочка больше не нужна, он просто чудище эфира. Оно тебе надо?» Некий только отмахивался от меня — оставался верен своим поискам. Некий говорил: «Битва гениев. В Москве просто делят капусту. В Петербурге идёт тайная битва гениев».

* * *

Учёба в КИТе у меня не заладилась. Я быстро понял, что это тоже фальшивка. Было ясно, что там мне придётся работать со сценариями разряда «Внучок крадёт у бабушки деньги, чтобы покупать наркотики» — пик бытовых сцен в сфере. Слишком узко для меня. Я бросил учёбу. И мне это понравилось. Я решил обратить в практику время, которое мог потратить на обучение. Я собрался и поехал в Нижний Новгород, чтобы сделать довольно странную вещь: пойти в военкомат.

Мне было девятнадцать лет, а в таком возрасте, как известно, зачем-то нужен военный билет. Я подумал: Ну заберут тебя в армию, Нагой, пойдёшь в армию, и не такое видали. Пришёл в военкомат. Мне говорят: Иди в тот зал. Я пошёл в тот зал. Там за столом женщина, которую я знаю с детства, — подруга маминой сестры. С ходу мне: О, привет, Шура, я тебе ничем помочь не могу, но если у тебя есть проблемы со здоровьем, ты можешь пройти обследования по всем направлениям. Я сказал: Ладно.

У меня в тот момент было какое-то кожное заболевание: на ноге в одном месте не успевала генерироваться кожа, и там возникло небольшое шероховатое пятнышко. Я подумал, ну раз это единственное, что меня беспокоит, пойду к дерматологу.

Я всё ещё ходил с дредами, поэтому люди думали, что я продаю траву детям. Это было не так. Я продавал траву не детям. Я делал всё — как в видеоигре: ты делаешь всё, что позволяет управление. Однако моральный камертон у меня хотя бы и робко, но уже звучал, так что траву детям я всё-таки не продавал. Я был чертовски убедителен в речах и не мог себе позволить злоупотреблять этим талантом. Пиздюки должны были повзрослеть и без моего участия решить, что им курить, а что нет.

Я добыл заключение дерматолога касательно своей шершавости и пришёл с ним в военкомат. Стою в коридоре в трусах и наушниках, слушаю музыку. Наушники у меня были пушка: зелёные, металлические, с изображениями обезьян. Очередь принимал начальник военкомата. Жёсткий дед, полковник лет под девяносто, эдакий русский Клинт Иствуд. Когда приблизился мой черёд, то я снял наушники и через дверь услышал, как дед люто распекает всех вошедших в его кабинет. Заходит чувак и говорит: У меня на сердце опухоль, мне нельзя физические нагрузки, иначе у меня сердце лопнет, как перезрелый томат. Дед отвечает: Да это же просто как прыщ на женской груди — годен, сука!..

Мне было страшно к нему заходить, но я собрал в кулак все яйца, что у меня были в том возрасте, зашёл и сказал: Здравствуйте. Дед сказал: «Здравствуйте. Где вы были целый год?» Я сказал: Учился, работал, переехал в другой город, теперь вернулся и пришёл. Он почитал мою медкарту, дошёл до заключения дерматолога. А моё пятно на ноге к тому моменту уже практически зажило, так что я на него и не рассчитывал. Полковник сказал: Ну, это ничего — годен! Я сказал: Спасибо.

Полковник встал и повёл меня к врачу, который замерял рост и вес тела. Не знаю, с чего вдруг повёл — другие сами шли. Мы зашли, врач посмотрел мои документы и сказал: «Тормозись, никуда ты не годен. После майских приходи для получения формы военного билета». А великовозрастная медсестра сказала: Да ты посмотри на него, весь в татуировках, на голове хуй пойми что, ему нужно к психиатру. Полковник осадил её: Ладно тебе, это у него стиль такой, он пацан нормальный. Я стоял и думал: Что тут вообще, нахрен, происходит?

Я вышел из военкомата, позвонил батьку и сказал, что мне выдадут военный билет. Батёк ответил: «Да они тебя наёбывают. Придёшь, а тебя просто заберут в армейку». Я сказал: Ну заберут и заберут.

* * *

После майских праздников я вернулся в военкомат. Мне выдали бумаги для заполнения, рассказали, какие надо собрать документы и какую сделать фотографию. Я заполнил бумаги, собрал документы и сделал фото. Через несколько дней мне выдали военный билет и отпустили.

Я не знаю почему. Я никому ничего не купил, ни конфетки, ни цветочка не положил на братскую могилу — вообще ничего. Кому я потом ни показывал свой военник, они не понимали, что здесь к чему, потому что там было очень многозначно написано, что я вроде и не годен, но если мне станет получше, то в принципе могу взять в руки оружие, впрочем, лучше всё-таки не надо. И моя фотка с дредами. Когда я получил военный билет, у меня зажёгся внутренний зелёный свет на все мои безумные действия.

* * *

Я тебе сейчас всё ебало расцелую, — так мне написала Мара, каким-то образом узнав, что я в городе. Она с кем-то встречалась. Но это продлилось недолго — лишь до тех пор, пока она не начала встречаться со мной. Наконец-то мы совпали. Мара пришла ко мне в лоснящемся вечернем платье, в котором она была почти голой, ногти её были выкрашены золотым, а в ушках блестели серьги в виде молекул дофамина и серотонина. Я сомлел перед скрипочными изгибами её внутренних сторон бёдер. Мара шепнула мне эрогенное словцо и, не особо напрягаясь, накрепко завладела моими сердцем и яйцами.

Люди говорили: Вы такая красивая пара. Я отвечал: Это вы ещё не видели, как мы ебёмся. Мара играючи терпела маниакальные смены моего настроения. Она понимала, что я не могу жить в стабильной фазе. Ей нравилось, что, следуя путём грусти, я страдал, но при этом был весёлым. Мара сострадала мне, когда я предельно разочаровывался во вселенной. А это происходило довольно часто, потому что люди вокруг делали говно, и меня это не устраивало. Когда я рассказывал об этом Маре, она пыталась мне помочь,