Сегамегадрайв - Сергей Дедович

А, да? Ну ладненько.

* * *

Если считать, что жизнь не круг, а спираль, а история идёт со скоростью света, как это пытались показать в фильме «Интерстеллар», это значит, что ты должен действовать так, чтобы твои идеи могли реализоваться, ты должен научиться подавать сигнал с нужной частотой. Нужно, чтобы твой сигнал, пущенный на скорости света, разрывал границы реальности и возвращался в исходную точку. То, во что ты веришь, происходит. То, чего ты боишься, тоже может произойти, и ты должен всегда быть готов вонзать.

Мои химически разбалансированные друзья из Москвы приехали и сказали: О, Нагой, давай спорем что-нибудь. Я сказал: Ну вот у меня лежат добы, хотите — ешьте, а я не буду. Москвичи спросили: А почему? Я сказал: Я вчера ел, и у меня толерантность, мне будет плохо.

Меня и впрямь шьет очень криво, а москвичи уговаривают. Говорят: Нагой, что-то ты грустный. Мой сосед Даня-парикмахер говорит: Сейчас исправим, пошли. Даня ведёт меня в свою комнату и потчует большой ложкой камбоджийских грибов. От них мне действительно становится очень весело. Но вместе с тем я понимаю: грядёт неопознанное интрапсихическое цунами.

Начинаю подготовку к нему. Иду в наш кухонный бар. Раковина забита грязной посудой. Всё грязное. Я очищаю стол, набираю воды в фильтр, ставлю чайник, завариваю чай «Спящий любовник», ставлю перед собой чай, кипячёную воду, обычную воду, большой рулон салфеток. Выхожу в коридор и говорю: Ребята, со мной всё нормально, чувствуйте себя как дома, а я, как соберусь, приду, и всё будет красиво. Они, сомневаясь, кивают.

Возвращаюсь в бар, сажусь на диван перед столом с инвентарём. У меня текут слёзы. Не потому, что мне слишком весело или грустно, просто через меня проходит неописуемо большой объём информации. Картинки летят, будто за окном вагона метро на полной скорости. Кадры с ситуациями из моего детства, причём c полным ощущением тех эмоций, которые я в них испытывал. У меня текут сопли и слюни. Абонент временно недопустим.

Минут за тридцать — сорок у меня пролетела пред глазами вся жизнь. Когда жизнь закончилась, я встал и пошёл мыть посуду. Мне не давало покоя, что она грязная. Мне очень нравилось то, что, касаясь этой грязи, я делаю что-то чистым. Никогда раньше я не получал от уборки такого шквала эйфорических гормонов. Я мыл посуду несколько часов. Москвичи поглядывали на это в глубокой задумчивости.

* * *

В моей душе всегда шла схватка драки и борьбы. На этот фон чрезвычайно легли диссоциативы — навроде тех, о которых герои Пинчона говорят, что, в отличие от кислоты, открывающей дверь и приглашающей тебя войти, они запихивают тебя внутрь и запирают дверь на замок. Я тогда этого ещё не знал. Нас было пятеро, трое чуваков закинулись марками и пошли в клуб. А мы с Мачете остались дома и отведали чёртовых колёс Сансары. Кукуем в субботе, ждём догона. Вокруг арт-объекты и дорогая мебель, оставшиеся от клуба «Соль». С каждой минутой становится всё более стильно, как будто мы в фильме Джима Джармуша. Вспоминаю строки группы «Кровосток»: А стиль не обои, мама, хотя и обои тоже…

Мачете — опытный ныряльщик подсознательного моря. Но сейчас он встаёт с дивана, идёт на середину ковра, садится на корточки и хватается за голову. Я спрашиваю: Что с тобой? Мачете не отвечает. Я пытаюсь его дозваться. Нужно понять, к чему готовиться. Мачете безмолвствует. Странно. Я встаю с дивана. Тоже странно. Я встаю на диван. На диване ещё страннее. Я встаю на спинку дивана. Там немыслимо странно. Я не понимаю, что со мной происходит.

Ноль галлюцинаций. Просто всё другое. Совсем. У меня двухметровые руки. У Мачете глаза на пол-лица, как у инопланетянина. И сам я инопланетянин. И мы оба неспособны жить в земной атмосфере. Я умираю. Меня тошнит. Мне нужно в туалет. Глаза мои растянуты чуть ли не до затылка, ноги не слушаются, я вываливаюсь из субботы и ползу по коридору в сторону туалета. Я ползу как червь, как человек одновременно под бутиратом и спайсом на видео федеральных новостных каналов, маскирующихся под неформальные СМИ.

Я дополз до туалета, проблевался, но мне не стало лучше. Я не знал, что делать. Лежал так минут двадцать, пытаясь шевельнуть большим пальцем ноги, как героиня Умы Турман в Pussy Wagon. Ещё через двадцать минут ноги удалось подключить обратно к мозгу. Единственное, на что мне хватило тямы, — это пойти и зажечь по всему дому свечи. Потом я открыл форточку, сел на диван и стал глубоко дышать, привыкая к земному воздуху. Я осознавал: правильная атмосфера — это единственное в реальности, что мне нужно. Когда ребята вернулись из клуба, то увидели, что у нас дома царствует инопланетный оккультизм: нет обычных света и музыки, всюду горят свечи, а мы с Мачете сидим и мучительно учимся дышать местным воздухом, ожидая, когда нас заберут с этой невыносимой планеты.

* * *

Силы зла атаковали Нижний Новгород. Формула адской кислоты оказалась не в тех руках, и по ней производили и продавали не предназначенный для человеческого организма продукт — в сотню раз мрачнее самого мрачного тусиби. И, судя по новостям и слухам, он был далеко не только у нас. Добы сломали многих. Однако, как ни странно, мы не перестали их употреблять.

Каждый раз, когда мы ели добы, под конец мы клялись друг другу, что это был последний раз. Но когда страх от трипа проходил, нас снова звала эта странная лють, и мы почему-то хотели её. Мы были максимально бесстрашными. Три или четыре месяца чернейшей кислоты и безголовых ситуаций, которые она притягивает. Небесная кара настигла нас в январе, под Крещение.

Кружит пушистый снежок. Нарядные зимние NPC с картонными стаканчиками глинтвейна фланируют по улице Рождественской, там и здесь делают селфи. Мы сидим в двух машинах и через открытые окна решаем, будем ли сегодня есть кислоту. У нас выходит, что будем. Поднимаемся ко мне и кладём яд на молодые нежные языки.

Двадцать минут веселья. А потом — вещи, которые совсем не кажутся весёлыми. Мой одноклассник Дестрой сидит на ковре и смотрит перед собой, и я вижу, что в его глазах нет разума.

Уличный