Дом на вересковой пустоши - Элизабет Гаскелл

– Только вот я не уверена, что, родившись бедным, ты не совершил бы другой ошибки, забыв об испытаниях, выпавших на долю богатых. Трудно понять те ошибки, к совершению которых подталкивает людей их положение. Помнишь рассказ из сборника «Вечера дома», который называется «Реинкарнация Индры»? Так вот. В детстве мне часто хотелось ненадолго реинкарнироваться (хотя не знаю, есть ли такое слово) в американского рабовладельца – просто для того, чтобы понять, как он, должно быть, страдал, в каком глубоком недоумении пребывал, как молился, как страстно желал освободиться от своего ненавистного богатства, пока его сердце не ожесточилось настолько, что попросту смирилось. А еще я желала переселиться в императора России по той же самой причине. Ну-ну! Можешь смеяться, но это потому, что я не слишком хорошо объяснила, что имею в виду.

– Я улыбаюсь, стоит подумать, какой честолюбивой ты могла бы показаться тем, кто совсем тебя не знает.

– Я не вижу в этом никакого проявления честолюбия, и меня совершенно не заботит положение в обществе. Я лишь хочу, как Бернс, знать, «что осталось», чтобы я могла проявить больше милосердия к тем, кто, как мне кажется, стал причиной такого бесконечного горя и страданий.

– «Что было – подведем итог, не зная, что осталось»[5]. – задумчиво процитировал Фрэнк и, немного помолчав, продолжил: – Но, Мэгги, я все же не оставляю этой своей идеи переехать в Австралию или Канаду, если тебе так больше нравится, – словом, туда, где общество чище и новее.

– Но огромным препятствием на пути осуществления этого желания является твой долг как единственного сына перед отцом. Ведь в вашем случае все обстоит совсем не так, как в многодетной семье.

– Как бы мне хотелось быть вторым, пятым, двадцатым, чтобы мог жениться, на ком пожелаю.

– Но чтобы это возможно было осуществить, необходимо желание двух людей, – рассмеялась Мэгги. – А я просто хочу осуществить желание, для исполнения которого не требуются чары феи-крестной. Взгляни, Фрэнк! Видишь тот желтый проблеск света в самом центре этой темной коричневато-лиловой полосы вереска? Думаю, там пруд, в котором в это время года отражаются редкие солнечные лучи. Кажется, не так уж и далеко. Каждую осень мне хочется туда сходить. Пойдем со мной сейчас? У нас еще есть время до чая.

Недовольство Фрэнка суровыми мерами, которые по настоянию мистера Генри его отец применял ко всем, кто злоупотреблял его беспечностью, скорее возросло, нежели сошло на нет. Он постарался спокойно и доброжелательно поговорить с отцом, но все без толку. Фрэнк пытался поговорить с мистером Генри, объяснить, что, если бы отец контролировал свою природную беспечность и был более строгим и бдительным землевладельцем, у арендаторов не возникло бы соблазна его обманывать. Молодой человек считал, что с ними следовало бы обойтись чуть мягче и дать им возможность восстановить свою репутацию, которую разрушили намерения его отца передать дело в суд, получившие огласку. Однако мистер Генри лишь вскинул брови и холодно ответил:

– Мне по душе ваше благородство, сэр, ибо я и сам был таким в вашем возрасте. Меня тоже волновали темы искушения и силы обстоятельств, и я был очень далек от реальности в своем стремлении перевоспитать негодяев. Но жизненный опыт убедил меня, что склонность к правонарушениям – врожденное качество, и ничто, кроме внешнего воздействия, не может держать ее в узде. И этим внешним воздействием является страх наказания. Я восхищаюсь вашим добрым сердцем, но трудно ждать от двадцатитрехлетнего юноши мудрости и жизненного опыта сорокапятилетнего мужчины.

Фрэнка возмутило это намерение поверенного отодвинуть его в сторону, как неоперившегося юнца. Он так рьяно осуждал все эти меры и те перемены в доме, что происходили под влиянием мистера Генри, что принял решение все же отправиться в Шотландию, и Мэгги, сердце которой болело при виде его страданий, поддержала его намерение.

Глава 8

После отъезда Фрэнка наступил самый унылый и безрадостный ноябрь в жизни Мэгги. За окном поливал дождь, и дом был постоянно окутан непроглядным туманом. Закрывавшие небо тяжелые мрачные тучи не пропускали ни единого лучика солнца, чтобы тот отразился, заплясал бликами в дождевых каплях и заставил заблестеть мокрые стволы и листья деревьев. Природа словно разом утратила все краски, а по-осеннему яркие шуршащие листья потускнели, промокли и теперь устилали землю унылым бурым ковром. Поздние цветы увядали на корню, не успев даже распуститься, а тяжелое мрачное небо, казалось, опускалось все ниже и ниже, пока не окутало маленький домик на вересковой пустоши печальным темным саваном. Обстановка в самом доме была ничуть не веселее. Мэгги видела, как мать все больше погружается в уныние, полагая, что причиной тому была расточительность Эдварда. Она частенько задумывалась, как глубоко могла бы затронуть эту тему, и даже пару раз коснулась ее в разговоре с матерью, но та лишь морщилась, словно от боли. Мэгги не знала, стоит ли вообще бередить эту рану, хотя для нее было бы облегчением узнать правду, пусть даже худшую, которая была известна матери. Но Мэгги не привыкла думать о себе и лишь пыталась хоть как-то подбодрить и утешить мать, окружив лаской и вниманием. Они с Нэнси экономили как могли, поскольку наличных денег почти не осталось. Мэгги регулярно писала Эдварду, но с того письма, в котором он просил ее сообщить информацию о новом поверенном, от него известий больше не было. Она не знала, писал ли он матери, но всячески пыталась не показывать своего беспокойства, хотя зачастую по выражению ее лица и поведению становилось ясно, что ей не по себе.

Мэгги почти вздохнула с облегчением, когда болезнь Нэнси позволила ей хоть ненадолго позабыть о том, что ее тревожило. Сырая пасмурная погода вызвала у старой служанки что-то вроде приступа ревматизма, который и приковал ее к постели. Случись такое раньше, они обратились бы за помощью к жене какого-нибудь соседа, чтобы та выполняла кое-какую работу по дому, но теперь все понимали, что не могут себе этого позволить, хотя никогда не обсуждали этого вслух. Даже когда Нэнси стало хуже и с ней пришлось сидеть ночи напролет, Мэгги упорно продолжала выполнять всю работу по дому, хоть ей и хватало ума выкраивать время на отдых, когда появлялась такая возможность, и она надеялась, что, проявив чуть больше предусмотрительности, сможет пережить эти тяжелые времена без потерь.

Одним пасмурным и унылым утром (это было второго декабря, и хотя смена названия месяца никак не изменила бы обстановку в