Благочестивый танец: книга о приключениях юности - Клаус Манн

серебряным чайным сервизом гостей ожидала советница. Она встала и протянула фрейлейн Франциске руку, унизанную кольцами. «Так мило, что вы приехали!» – сказала она. Ее голос был красив, но удивительно неодухотворен, что придавало ему металлическое, почти жестяное звучание. Фрейлейн Франциска печально посмотрела на подругу и представила ей Андреаса Магнуса. Советница сразу же почувствовала к нему расположение. Лукаво посмотрела на него снизу вверх, при этом на ее щеках показались ямочки, и сказала, что он должен быть примерно того же возраста, что и Нильс. Здесь же еще оказался маленький проворный господин с крупным носом и насмешливыми глаза

ми. «Доктор Цойберлии, – представила советница, – домашний учитель моего приемного сына».

Пока рассаживались, Франциска неторопливо спросила, где же сам Нильс. Фрау Гартнер несколько поспешно ответила, наливая чай: «Он, должно быть, в саду или гуляет».

Они смотрели на реку, по которой скользили длинные узкие лодки. Это тренировались гребцы-студенты в белых трико.

Беседа за чаем шла о старом приюте и его своеобразной атмосфере. Доктор Цойберлин говорил больше других, в какой-то необычной, скорее гротескной манере. Его галантность по отношению к дамам была стилизованной и средневеково-придворной. «Возьмите, моя прелесть», – говорил он и подавал фрейлейн Франциске, которая его внимательно изучала, хрупкую сахарницу. Но перед советницей он опускал быстрые мышиные глазки. «Моя нежная», – говорил он, и его голос замирал в рыцарском преклонении.

Разговор вскоре перешел с архитектуры и старины на Нильса, как будто советница не могла иначе. «Я пытаюсь понемногу из всего этого преподать Нильсу, – сказала она звенящим голосом, – более того, я ежедневно прошу господина Цойберлина сделать для его образования все возможное, ведь я сама так мало знаю». «Надворная советница знает обо всем больше нас», – сказал доктор Цойберлин тихо, но сверхотчетливо артикулируя, наклонив при этом свое птичье лицо с острым ртом ниже над тарелкой. Но советница продолжала говорить, как будто это было важно для всех: «Доктор Цойберлин был другом моего покойного мужа. Они вместе работали в лаборатории...»

Андреас видел, что советница и сейчас еще была красива. У нее были чудно равномерные, может быть, чуть пышные формы тех женщин, что еще двадцать лет назад являли собой идеал эстетов.

У нее был благородный греческий профиль, а сероголубой взгляд поблескивал, но был в этом блеске какой-то налет пустоты и бездушности, который делал ее звучащий голос металлическим. Прекрасней всего, конечно, были рыже-коричневые волосы, сплетенные в толстые косы и уложенные вокруг головы. Они украшали ее, как драгоценнейший головной убор.

«Мы не учим его ненужным вещам, – сказала она и беспомощно потрясла головой, – не читать скучного, поменьше математики. Мне важно, чтобы он немного приобщился к общему образованию, я хочу ему лишь помочь, он очень трудный ребенок».

Андреас внезапно представил себе, как она, когда-то в украшении из покачивающихся страусиных перьев, единственная, сияющая стояла в оперетте перед хором и прилежными балеринами. Публика ликовала, розы летели к ногам. За кулисами ждал любовник, ее кавалер, ее лейтенант. Последние звуки великолепного голоса неслись над партером под восхищенные овации, похожие на золотые или серебряные пули. Она их рассыпала и щедро раздаривала. В опьяненном легкомыслии обожаемой женщины, она вздымала руки. Белый шелк обтекал тело. Огромное опахало из перьев колыхалось вокруг ее лица.

Советница опять заговорила, и кожа вокруг ее рта слегка дрогнула. «Ведь он совершенно недоступен. Он весь день на улице, я не знаю, с кем, и все наши усилия напрасны. Извините, что я говорю об этих вещах, – внезапно обернулась она к Андреасу, и на ее щеках появились ямочки – маленькое напоминание прежнего изысканного кокетства, – но вы же его ровесник».

Из-за кустов раздался голос. Он был звонкий, но все же чуть приглушенный, сияющий в каком-то невыразимо горьком блеске. Он прокричал: «Гертруда, послушай, Гертруда!» Дама за чайным столиком подняла лицо, неожиданно сложив на скатерти

вместе белые, перегруженные кольцами руки. «Да! – ответил ее голос, металлическая пустота которого начала оживать. – Да, да!» И тот голос из сада в ответ: «Гости приехали? Спускайся вместе с ними в сад – вниз, к пруду».

Советница быстро встала. Она устремилась с террасы, сказав мимоходом: «Я надеюсь, господа уже попили чаю – наверное, вам будет весьма любопытно посмотреть парк, пользуясь случаем». Она проворно стала спускаться вниз. Юбка мягко струилась по ее стройным ногам. Смеясь, фрейлейн Франциска, доктор Цойберлин и Андреас отправились следом.

Между кустами они увидели черный пруд, в стоячей воде которого меланхолично отражались ивы. Посреди пруда Нильс греб, сидя в маленьком голубом челне. Он смеялся и махал стоявшим на берегу. «Эй, эй!» – кричал он и раскачивался в своем суденышке.

Советница вытащила кружевной платок и взмахнула в ответ, будто посылала последний привет отъезжающему на океанском пароходе. «Эй, эй! – кричал мальчик в лодке, улыбаясь во все лицо. – Это Франциска! Здравствуй, старая добрая Франциска! Мне вас забрать?» И он направился прямо к ним, через пару гребков он должен был достичь берега. Фрейлейн Франциска мрачно улыбалась ему.

Андреас неожиданно погладил деревья, ласково провел рукой по их твердой коре. Ему казалось, что он переживает что-то впервые, но он еще не знал, что это было. «Деревья, – говорил он про себя, – трава, трава...» Еще никогда он так не ощущал почву, землю под своими ногами, ему захотелось приложить щеку к коре дерева или лечь лицом в мягкую землю.

Фрейлейн Франциска, которая, наверное, услышала его шепот, внезапно обернулась и посмотрела на него.

Раздосадованный доктор Цойберлин стоял позади.

А советница с ямочками на щеках продолжала махать платочком подгребавшему мальчику.

 

2.

 

За ужином в готической столовой было в высшей степени оживленно. Надворная советница появилась в роскошном вечернем наряде, ее формы обтекала серебряная парча, а полные белые руки оставались обнажены. Серебро было и у нее в волосах: несколько старомодных искусственных цветов. Веки, губы и щеки были слегка накрашены. Но несмотря на все это великолепие, фрейлейн Франциска в белом выглядела на ее фоне намного роскошней.

Доктор Цойберлин был в необычно приподнятом настроении: он пищал мышью, кукарекал, как все петухи мира одновременно, вдруг заговаривал картавым богемским выговором и так рассказывал анекдоты. К дамам обращался «моя нежная», «моя славная» и с верноподданнически склоненной птичьей головой подливал в их стаканы красное вино. Он выглядел, как ведьма, которая в промежутках между своими бесчисленными проделками и чудовищными шутками, как бы между делом, но целенаправленно варит любовное зелье для прекрасных дам.

На Нильсе