Благочестивый танец: книга о приключениях юности - Клаус Манн

смешно сидишь, – сказала фрейлейн Франциска Андреасу, – согнувшись». И она попыталась рассмеяться. Как будто издалека донесся высокий голос Паульхена: «Танго в прошлом году было несмотря ни на что симпатичнее». Пильс вдруг попросил сигареты.

Они сидели с опущенными головами, как будто прятались от ветра, их взгляды встретились, как их слова. Тусклые глаза Паульхена не отрывались от Андреаса, а тот совершенно неподвижно смотрел на Нильса. Фрейлейн Франциска не спускала мрачного взгляда с лица Андреаса, как будто пыталась постичь его до конца. Но несмотря на это, она не вздрогнула от прикосновения Нильса, который стал гладить ее обеими руками, тесно прижавшись к ней так, что она могла ощущать свежий запах его волос. Он сказал ей отчетливо и ясно: «Ты никогда еще не нравилась мне так, как сегодня».

Она не сопротивлялась и тогда, когда он уложил ее на кровать, она спокойно позволила это сделать. Даже опускаясь, она не отрывала взгляда от Андреаса. И Нильс, уже почти лежа на ней с закрытыми глазами и взлохмаченными волосами, прошептал: «Теперь, пожалуй, надо выключить свет». Когда стало темно, она все еще видела рот Андреаса, который был приоткрыт, как будто бы он пил.

Паульхен из своего угла зашептал, стуча зубами, но все же не находя в себе мужества закричать. «Нет, вы не должны этого делать, нет, это подло по отношению к Андреасу. Я ожидал весь вечер, что это случится – нет, нет...» – жалобно стонал он, как будто его избивали, но звуки, доносившиеся с кровати, заглушали его слабый голос, они были сильнее его.

Тогда Паульхен, дрожа всем телом, бросился к Андреасу, который неподвижно сидел, погрузившись в себя, как будто он теперь никогда не сможет пошевелиться. В глубокой темноте он опустился перед сидящим на колени, придвинулся к нему и стал непрерывно гладить его ноги, одновременно горячо обращаясь к нему, хотя он даже не видел его лица. «Я обижен на Франциску, – говорил он, прижавшись к его коленям, – к тому же еще и на твоей кровати... Это подло со стороны Нильса». Так как Андреас совсем не двигался, он продолжал, уже ближе к его лицу, приподнявшись: «Ну, не сиди же так – я здесь...»

В то время как Нильс смеялся и стонал на кровати, бледное испуганное лицо Пьеро взывало к Андреасу с тихими, путаными словами. «Я же здесь, – ныл бедный писклявый голос, – сегодня, скажу я тебе, сегодня ты увидел, кто этот Нильс, эта мразь. Я ведь не сразу все понял, когда познакомился с тобой. Я думал, нам будет так хорошо вместе, как коллегам, а ты стал мне симпатичен. Обычно я никогда так легко не западаю на кого-то», – говорил он и находил лишь глупые слова – выражение растерянности своего сердца, – которые он сам не мог понять и толковать. – Это впервые со мной. Ах, если бы ты мог стать моим другом». Напротив грохотала кровать, и Андреаса передернуло, как в тяжелом сне. Но он спохватился, что никакой сон не может быть так тяжел, и никакая жизнь не может быть запутаннее той, в которой мы так одиноки. Паульхен у его ног, бледный, беспомощный, так и не получил ответа, отпустил спинку стула, по которой поднимался, опустился на пол и сжался там. Стоны и фальшивое пение на кровати напротив стали тише. Жалкая тихая речь Паульхена иссякла, как капля в песке. <Я никогда так легко не западаю на кого-то...»

Андреас сидел, не шелохнувшись: руки – как мертвые – на коленях, голова чуть подана вперед, как будто он увидел что-то, потрясшее его. Он быстро шевелил губами, как будто собирался молиться. Но не находил слов: они растворились в тишине комнаты...

Он медленно встал и медленно пошел к кровати. Еще слабый первый утренний свет падал через окно на спящих. Андреас стоял рядом и смотрел на них. Они лежали рядом, вытянувшись между скомканных подушек, едва прикрытые. Нильс глубоко дышал, и на его губах была улыбка. А Франциска лежала почти как мертвая, ее кирпично-красный рот в сумерках странно побледнел, губы были строго сжаты. На ее лице было полно теней – серых и голубоватых, но вокруг глаз, там, где обычно сходились мрачно вздернутые брови, все разгладилось, и веки с длинными ресницами были закрыты в глубоком покое. Ближе к краю кровати, между беспорядочно скомканных одеял, виднелись ее ноги, широкие и трогательные в черных шелковых чулках. А рядом были его ноги. Светлые и голые.

Андреас опустился на колени перед этими двумя телами, которые лежали объединенные, но не принадлежавшие друг другу. И пока Паульхен в своем углу тихо стонал во сне, он уткнулся лицом в простыню, на которой Нильс и Франциска любили друг друга. На шершавой ткани он нашел те слова, которые искал раньше. «Отче наш, иже еси на небесах!..»

Нильс ворочался во сне. Он подтянул колени, перевернул голову на подушке, но ноги фрейлейн Франциски остались неподвижными. Андреас молился, склонившись перед кроватью: «И остави нам долги наши, яко же и мы оставляем должникам нашим...»

 

***

 

Андреас стоял у окна, быстро светлело. Огромная ночь подходила к концу, темнота постепенно бледнела, серела, над домами по-утреннему появились желтые и розовые тона. Дул прохладный ветер. Вода кучерявилась ледяными барашками в светлых изящных волнах от дуновения ранней свежести. Стали появляться молочницы и мальчики из булочных.

Нильс приподнялся в кровати, огляделся, как будто в задумчивости провел рукой полбу, на который падали светлые волосы, и встал рядом с Андреасом. Он широко открыл окно и подставил лицо свежему воздуху. Он был еще не совсем одет, на нем были лишь короткие голубые штаны, открытая рубаха, он стоял босиком. Он дышал и смеялся этому утру.

Он был молодым матросом, который утром, когда море просыпается, поднимается на палубу и драит ее горячей парящей водой. Он был пастушком, который гонит коз в горы с утра, когда луга еще белы и зябнут перед восходом солнца в тумане. Он был мальчик– апаш. который после бурной ночи утром выходит из притона – с утра босиком, в голубых штанах, открытой рубахе, подставляя лицо прохладе.

Он повернулся к Андреасу, внезапно опустив глаза, но все еще с улыбкой в уголках рта, сказал быстро, тихо, но очень звонко: «Ты не обижаешься на меня, Андреас?» Но Андреас не ответил.

Раздался громкий стук, и большая фигура в мужском пальто появилась на пороге. Это была фрейлейн Барбара. Испуганно приглушенным голосом