Благочестивый танец: книга о приключениях юности - Клаус Манн

тело и живущая в нем душа, а не какой-то дух. Это моя песня, я услышал ее днем, я познал ее ночью. Я не знаю другой, лучшей, мне не нужна другая. Я не знаю, создам ли я из нее картину, но, когда пробьет последний час, я скажу ему: спасибо, что ты теперь есть, я так много видел. Спасибо, наконец, могу я сказать ему. Спасибо, мой дорогой печальный час, что ты не позабыл про меня. Я думал о тебе все это время. Та нежность, которую я хранил по отношению к тебе, облагородила все мои деяния. Но мое тело, которое ты дал мне, моя плоть, которую ты изобрел, наколдовал, связало меня с землей – болезненно, похотливо, ведь этим своим телом я любил все на свете, но чаще всего – любимые тела любимых людей. Так я ходил, сгорая от любопытства и желания, по улицам, открывавшимся предо мной, и это мое желание, мое любопытство были благочестивыми. Мой любимый час! Я прожил жизнь, как ты мне велел, – это была бурная жизнь...»

Голос, обращающийся к спящему, утих. Андреас смолк и только прислушивался к глубокому дыханию друга, лежащего рядом. Тем временем стало почти совсем темно.

Но в темноте Андреас опять заговорил, его слова, как вода, омывали покоящееся тело друга. «Как странно это было, – рассказывал голос телу, – как было странно, пока я не нашел тебя. Какими лабиринтами пришлось мне идти. Как тяжело и мучительно это было. Но однажды мне было видение, что я найду и познаю истину Нашел ли я ее? Познал ли я? Мое сердце не отваживается дать мне ответ». И голос поведал спящему короткую путаную историю своей жизни, какой она была до этого часа.

Был отец, простой и умный отец, который хотел помочь, но не знал как. У отца был сын, выросший в противоречивые времена, тщеславный и усталый одновременно. Голос повествовал о друге отца, строгом и ясном представителе всего отцовского поколения, которого сын ненавидел за то, что тот смог достичь всего, к чему мучительно стремился сам сын. О, детское, болезненное недоразумение: пытаться породить произведение из абстрактной юношеской нужды. Начатая картина, холодная и пестрая, стояла дома в его комнате.

Как добросовестный художник пишет свою картину, так этот голос упорядочивал вещи, которые когда-то перепутались, – он делал это тщательно, четко. В круглой золотой раме голос размещал их на золотом фоне. Конечно. Андреас сам был в центре, но из всех он был начертан более расплывчато, даже его контуры были едва различимы. За его спиной стоял отец – праздничный, в сюртуке, как в тот торжественный вечер по случаю дня рождения, а рядом с ним стоял Франк Бишоф, чья поседевшая и продолговатая голова с мудрым взглядом была намного выше его. Остальные родственники, чья кровь текла в его жилах, были поменьше и обозначены вдали. О них не было известно подробностей, по крайней мере, Андреас никогда не интересовался их уже пожелтевшей судьбой. Но на этом полотне они все же были. Странного вида тетки в длинных платьях с широкими рукавами, но у некоторых уже был его затуманенный взгляд. Виднелись деды, до смешного маленькие, совсем сзади, но с серьезными глазами и важными лицами. И уже почти исчезающие за горизонтом, удаленные в растворяющуюся синеву, виднелись нежные бидермейерские черты дам далекого далека, которые любили этих дедов, они махали розово-красными платками и капорами и даже еще хотели что-то сообщить. Рядом с Андреасом, как два темных ангела, стояли женщины, которые помогли ему в минуту его слабости. Одна, требовавшая от него в рассеянной робости, несмотря на то, что он мог плакать у нее на виду, чтобы он нашел «выход», а другая – более пестрая, броская, противоречивая, но во многом так похожая на первую – такая же строгая, такая же мягкая. Даже черный взгляд и плотно закрытый рот были у них одинаковы, хотя глаза второй были мрачно прищурены, а первой – сверкающе ясны, хотя рот второй был сильно обведен красным, а у первой он оставался неприкосновенным. Перед Андреасом располагались дети – маленький рядок. Мария Тереза жеманничала, мило и озорно, хранимая и оберегаемая от неизвестности. Петер– хен, лихой и радостный, жадно смотрящий навстречу судьбе, которая, еще не покоренная им, готовила ему очередные сюрпризы. Генриетта чуть поодаль кусала губу, она уже чересчур много знала, уже несла свою печать, свою темную маленькую судьбу, о которой она в своей сложной душе подозревала, что та должна расти и однажды достичь величия. Ближе к краям, в стороне теснились образы вперемешку. Вот лицо цвета сырого мяса вдовы Майерш– тайн, а вот протиснулась забавная маска ведьмака доктора Цойберлина, проглядывала широкая детская улыбка Барбары. Бесцветный пьероподобный лик Паульхена, преисполненный страдания, нелепо прижимался к овалу рамы. А вот здесь – разве это не шоферская чета с их разбитной дочуркой, которой для прогулки требовалась исключительно самая лучшая шляпка? Человеческие лица... Человеческие лица. Греческий профиль графини возник вдруг вместе с ее бесподобными волосами – голос дорисовал и ее. Униженный отчим фрейлейн Барбары, застывшая старуха-мать с синюшными щеками... Голос сказал: «Так было до сегодняшнего дня. Кто знает, что будет завтра?»

Но потом он все стер, сделал так, будто ничего не происходило, и вложил всю свою нежность в один вопрос, глубину и сладкую бессмысленность которого он понял сам, уже произнося его. Андреас низко наклонился над спящим так, что его рот почти прикоснулся к нему. «Но ты, ты же хочешь остаться со мной?» Но спящий лишь дышал в ответ.

Андреас снова выпрямился и сел, как прежде на стуле перед кроватью в темноте. Почему он спросил так? Этому он сам усмехнулся. Он слишком хорошо знал, что обладать другим человеком не было его участью, его судьбой. Как же тот должен был остаться с ним? Он не видел, что улыбка на его лице играла, была больше похожа на рыдание.

Тогда он придумал последний маскарад, для себя и для него: более глубокую игру. «Так я буду поэтом, – сказал он в темноту7, – а ты будешь моей мечтой».

 

6.

 

«Я посмотрю, что можно сделать», – сказал Андреас, сидя среди своих гримерных принадлежностей, разложенных на трюмо, и играя сигаретой. «Просто я уже так часто обращался к доктору Дорфбауму...»

Нильс прохаживался по гримерке большими шагами. «Но если тебе так необходимы деньги...» – сказал Андреас и посмотрел вслед сигаретному дымку Нильс остановился и в отчаянии заговорил, обращаясь в