Благочестивый танец: книга о приключениях юности - Клаус Манн

легкое подозрение, произнесла: «Мы вот уже думали над тем, как теперь все будет дальше. Что, если мир скоро погибнет?» И она мрачно рассмеялась, глядя на играющих детей, изображенных Андреасом.

Он ответил так, что невозможно было уловить связь с ее мрачно-легкомысленной идеей: «То, что у тел есть души: вот это тайна. С этого все начинается, этим все заканчивается».

И, произнося слова, он слышал голос Нильса, который спрашивал: «А что это собственно такое – душа?»

 

1.

 

Было непросто выудить из Лепестка Розы то, что он знал. Доктор Дорфбаум и Андреас пригласили его за свой столик в «Райском садике», налили ему белого «бордо» и вообще всячески оказывали ему честь. Доктор Дорфбаум, жирный сноб, но не лишенный добродушия, помогал самым бескорыстным образом, хотя появление Нильса оказалось бы для него неприятным, если не сказать болезненным. «Этот мальчик очень много значил для нас!» – говорил он, правда, не без строгости и барабанил всеми пальцами по столешнице. Андреас был измучен и молчалив. «Если ты действительно знаешь, куда он направился, – сказал он поспешно, одновременно подливая Лепестку Розы вино, – тогда неудерживай меня – мне так необходимо увидеть его...» Что-то в его голосе привлекло внимание Лепестка Розы – он стал чуточку серьезнее. «Вообще– то мне следовало попросить денег за такую информацию, – внезапно сказал он совершенно спокойно, – я еще не рассчитался за мои новые туфли».

Кто-то из бывших кавалеров окликнул его. «О-о, старый знакомый!» – воскликнул он в ответ и тут же испарился. Андреас и доктор остались. «Ладно. мы все равно это у него выпытаем», – успокоил добрый Дорфбаум, но Андреас только устало следил за струйкой сигаретного дыма.

Когда Лепесток Розы пританцовывая вернулся, он вновь продемонстрировал свою развязную игривость. «И вообще, как мне могло прийти в голову выдать вам пристанище вашего возлюбленного? – манерно спросил он сам себя. – Я ревную!!!» Он неожиданно поднес руку к губам, одновременно наклонив голову. Когда ему дали пятнадцать марок, он выложил то, что знал. Оказывается, Нильс отправился в Гамбург и устроился там в небольшом стилизованном под верхнебаварское заведение на Репербане, где каждый вечер танцевал что-то типа баварского народного.

Андреас невольно ухмыльнулся. «Спасибо», – сказал он и потрепал Лепесток Розы по изящной, но увядшей руке, теребившей бумажки, сунутые доктором Дорфбаумом. Немолодое лицо Лепестка Розы, склонившееся над старыми сальными банкнотами, было испещрено маленькими морщинками, и накрашенные коричневым щеки казались отвислыми.

Откуда-то донесся плач. Это был Борис, который всхлипывал, нагнувшись над столом, потому что хозяин хотел его выгнать. Плач заглушали громкие крики, доносившиеся от барной стойки. Один со светлыми, как пшеница, волнистыми волосами пел, прислонившись к стойке:

 

Погоди еще немножко,

И к тебе придет палач,

Своим малым топорочком

Он порубит на кусочки.

 

Лепесток Розы, восторженно склонившись над пятнадцатью марками, подпевал – это была простая народная мелодия.

Андреас и Дорфбаум договорились за столом, что завтра рано утром они поедут в Гамбург.

Пришло время прощаться с пансионом «Майерштайн».

Денежные дела с квартиросъемщиком Андреасом Магнусом, если не принимать во внимание пару проколов, протекали относительно успешно, и сама вдова была дружески к нему расположена. Она смеялась от всего сердца, сказала «гуд бай!» и крепко пожала ему руку. Она даже упаковала ему с собой огромные бутерброды, правда в газетную бумагу, с тем чтобы в поезде он мог подкрепиться. «Рекомендуйте мой пансион всем молодым людям, которых только встретите на этом свете», – сказала вдова, усилив слова всеохватывающим жестом, и ее лицо затряслось от смеха. Профессор Зонн, завтракавший у вдовы, подошел, отталкивающе поглядывая из-за стекол пенсне, но все же придал лицу черты некоего участия, сказав: «Что, птичка собралась улететь?» Андреас приблизился к старухе-матери, неподвижно сидевшей перед швейным столиком. Она обратила к нему широкий овал своего синюшного лица и изучала его с неподвижной внимательностью. Большой ярко-белый льняной отрез, с которым она вовсе не работала, складками лежал у нее на коленях. Костлявые руки старой женщины расположились, как замороженные, рядом. «На поезде, – сказала она и строго покачала головой, – смотрите только, чтобы вы в целости и сохранности вернулись домой».

В темной каморке Андреас склонился над металлическими конструкциями фрейлейн Анны. «Вы прилежны», – сказал он Анне, но друг другу они не улыбнулись. Между ними состоялась недолгая серьезная беседа. «Да, – ответила Анна, склонив широкое лицо к коротким, но изящным рукам, покрытым копотью, – что же нам остается делать, если мы не будем прилежны? Я вижу спасение только в прилежании – в прилежании рук, в прилежании...» – «Я еду сейчас искать моего друга, – робко сказал Андреас и посмотрел на множество предметов, изготовленных ею: сковородки, коробочки, кружки. – Я должен сейчас ехать...» – «Да, – ответила на это фрейлейн Анна, – каждый надеется, что поступает правильно...» На этом они протянули друг другу руки.

Фрейлейн Франциска сидела посреди беспорядка в своей комнате, задумчиво склонившись над лютней. Она протянула ему шершавую руку со сверкающими ногтями. «Пока!» – только и сказала она, а он впервые поцеловал ей руку. Она почувствовала его губы на своей коже и произнесла поверх его головы: «Привет Нильсу...» Они оба вздрогнули, мурашки пробежали вниз по их спинам, как будто их охватил страх перед чем-то еще неизвестным. «Когда вновь увидимся?» – спросил Андреас. И она все так же поверх его головы ответила: «Этого мы не знаем». Они склонили головы, как на сильном ветру.

У входа в квартиру его поджидала Генриетта. «Должна же я вам сказать до свидания», – объяснила она и резко сделала книксен. Андреас держал ее крошечную твердую ладонь в своей. «Веди себя хорошо, – сказал он и взглянул на ее безобразное маленькое лицо с забранными назад редкими волосами, – расти большой...» Она с серьезностью кивнула его словам. «Я желаю вам того же», – просто сказала Генриетта снизу вверх. Она стояла перед ним в розовом замшевом платьице. Он чувствовал ее взгляд – предупреждающий и вопросительный. Но потом она внезапно исчезла.

Фрейлейн Лиза появилась из своей комнаты в фиолетовом домашнем халате, вымученно улыбнулась и быстро одолжилась у него пятью марками. «Жизнь тяжелая», – сказала она и на секунду закрыла глаза. Ее бледное симпатичное личико с чуть заостренным подбородком было столь утомлено, что казалось никакие демоны на свете не смогли бы ей помочь.

Только Паульхсн в своем желтом домашнем одеянии проводил его до самой машины