Благочестивый танец: книга о приключениях юности - Клаус Манн

Из окна автомобиля уже высунулось жирное лицо господина Дорфбаума. «Ну, наконец!» – произнес он и кивнул. Когда Паульхен открывал дверцу, его тусклые глаза были полны слез. «Я обязательно как-нибудь напишу», – сказал он еще раз, когда машина уже загрохотала.

Автомобиль уехал, а он все еще долго стоял в пижаме на ветреной улице и махал своей легкой рукой в пустоту. Его движение было похоже на испуганное трепетание крыльев раненой птицы.

Потом он медленно поднялся по лестнице в дом.

2.

Заведение на Репербан оказалось довольно веселым и неплохо организованным, но Нильса там найти уже не удалось. Пышные блондинки в обтягивающих национальных костюмах привлекали внимание мужской публики, но и парнишки в коротких кожаных штанах тоже не оставались незамеченными. Верхнебаварский диалект, которым обслуга шумно наполняла прокуренное заведение, был довольно сомнительного происхождения. Хотя тут и кричали «дирндерл», «буа» и «хойхотейо!», но все эти типичные словечки выглядели здесь несколько неестественно. На дощатом подиуме предлагалась фольклорная программа. Три дамы пели по очереди бесконечную мрачную балладу, пожилой мужчина играл на гармонике, маленькая девочка бодро скакала в пестрой юбке. Раньше здесь танцевал Нильс.

Именно эта миниатюрная щуплая девочка оказалась той, кто смог сообщить о местонахождении Нильса. «Он познакомился здесь с одним господином, – рассказала малышка, влив в себя несоизмеримое с ее хрупкой внешностью количество крепкого грога, – да, с одним длинным изящным кавалером». Ребенок назвал город, куда отправились оба. Господина звали барон Прицлевиц, если она не ошиблась. На это доктор Дорфбаум усмехнулся. Да, да, да, как тесен мир! Во всяком случае, он немного порадовался, что даже в этой странной поездке он соприкасался с аристократическими кругами.

На протяжении всей ночи упившееся дите показывало господам Санкт-Паули. Стройная и порочная, она шла впереди, падкая и жадная до темного, заряженного гремучей смесью бурления этого фантастического портового квартала. Воздух здесь казался наполненным опасными испарениями. Сомнительные представители всех рас и народов толпились в ярком свете уличных фонарей или в полумраке. Там, где коротко и ясно было написано «Публичный дом», непрерывно входили-выходили матросы – шумными группами или мрачно по одиночке. На ипподроме, сидя на конях с хилыми ногами, ярко накрашенные женщины в ожидании приза гордо демонстрировали свою одутловатую красоту. В узких улочках они стояли рядами, прислонившись к стенам домов, мимо них приходилось протискиваться, а они кричали вслед гадости. Но там, где боковые улочки становились еще мрачнее, указательный палец маленького пьяного гида показывал на тускло-красно освещенные входы в притоны. «Здесь – только для господ, – поясняла она и смеялась с сияющими глазами, втянув голову в плечи, – совершенный эксклюзив».

В свете красных фонарей, среди смрадных испарений похоти, Андреас шел медленно, руки в карманах, тихо, но с любопытством, как и его испорченная девочка-гид. Она озорно прыгала впереди на рахитичных ножках, облаченных в дешевые зеленые шелковые чулки. Доктор Дорфбаум, жирный и элегантный в длинном шерстяном пальто, с капельками пота на лбу, семенил следом. Это была почетная свита Андреаса.

Девицы манили согнутым указательным пальцем: «Ну, симпатяги! Не хотите попробовать? Любовь в темноте – всего за три марки». Но танцующая малышка, неутомимая и неугомонная, как настоящий сорванец, хотела показать им еще что-то, влекла их дальше, хихикая и намекая на большее.

Уже брезжил рассвет, а они все еще были в пути. Растерянное лицо Дорфбаума стало бледно-серым и покрылось потом. От усталости он уже не мог толком держаться на ногах. У Андреаса волосы были всклокочены и глаза покраснели от напряжения, как это обычно бывало у него после путешествий и приключений. Но когда маленькая любознательная девочка в своей короткой складчатой юбочке остановилась перед очередным притоном и с горящими глазами провозгласила: «Вот это вам еще обязательно нужно увидеть – это панель утром», то Андреас последовал за ней. В длинном приталенном пальто он прислонился к стене. Сутра его лицо было совсем вялым, но рот горел. «Да, да, панель утром», – сказал он, улыбаясь в пустоту и неожиданно закрыл глаза.

Тут и Дорфбаум уже не мог устоять и загромыхал следом за ним вниз по ступеням, в притон.

***

На следующий день им нужно было ехать дальше. Кто знал, как долго Нильс задержится в городе, в котором, по свидетельству девочки, он находился в приличном обществе.

Оба спали не больше двух часов. С потухшими глазами они сидели друг против друга в купе первого класса.

Мимо проносился голый равнинный пейзаж. Дым паровоза тяжело опускался на чернеющие луга и оттуда вновь поднимался вверх. Создавалось впечатление, что луга горят.

Двое в купе практически не разговаривали. Они предпочли прислонить голову к мягкому изголовью и закрыть глаза. Изредка доктор Дорфбаум начинал говорить, раздраженно и мучительно. «Когда я вообще представляю себе твое будущее, – сказал он вдруг, и его лицо исказилось, – то мне рисуются наихудшие, самые безнадежные перспективы. Я вообще не в состоянии придумать какое– то позитивное решение всему этому. Тебе нужен друг, – заключил он и огорченно поднял руку, – который бы тебя поддерживал и действительно мог бы тебе помочь!»

Андреас, не глядя на него, возразил, крутя сигарету между пальцев: «Да не нужен мне никто!»

«Я, пожалуй, был бы для тебя самым подходящим, я мог бы быть действительно тем, кому бы ты доверял, – жаловался доктор, – но ты не хочешь меня». Его поднятая рука упала, беспомощность и нужда опять появились в его глазах. «Теперь ты отправился вслед за этим мальчиком, который никогда в жизни не сможет дать тебе что-то. Ты устраиваешь настоящую погоню за ним, а он на самом деле вовсе не хочет о тебе знать, даже если ты его и найдешь. Я думаю, ты просто сумасшедший!» – сказал он внезапно и тут же ужаснулся своему открытию.

Не отрывая взгляда от пустынного ускользающего ландшафта, Андреас возразил: «Я же не принуждал тебя ехать со мной». От этой бесплодной и совершенно очевидно безнадежной дискуссии у него уже устал язык.

Дорфбаум взял себя в руки, стал безропотным. «Ну нет, конечно, – сказал он безжизненно, – я рад, что я могу быть рядом с тобой, – ты же мог выбрать себе в попутчики Паульхена или еще кого-нибудь. Тебе все надо прощать – ты такой разный».

Так они путешествовали, не понимая друг друга, вслед за третьим, к которому влекла тоска одного из них.

***