Благочестивый танец: книга о приключениях юности - Клаус Манн

догадывалась, что происходит. Я занималась только своим Геббелем и Грильпарцером и моим любимым Александром. Первую неделю после объявления войны мы провели в нашем доме, дрожа от страха. Нам строго-настрого запретили выходить на улицу, я не понимала почему, и ни один человек не приходил к нам в гости. Моя прекрасная мама плакала целыми днями, а папа мерил длинными шагами комнату. Я помню, он еще сказал, что теперь на небе должен появиться кровавый меч. Конечно, быстро стало известно, что мы австрийцы. Когда мы все вместе сидели в одной комнате, то услышали, как толпа собирается у наших окон. Я до сих пор отчетливо помню, как уличные мальчишки кричали «Il faut tuer les boches! – Il faut tuer les boches!!»1У мамы тут же случился припадок, а внизу уже сотрясали входную дверь. Камни щелкали об опущенные жалюзи. При каждом ударе мать вздрагивала только сильнее. Отец – я до сих пор не знаю, чего он хотел этим добиться, – неожиданно вышел на маленький балкон, он хотел обратиться к этим людям. «Nous ne sommes pas des boches!»2– повторял он вновь и вновь, прикрываясь поднятыми руками. Но тупым яростным ответом доносилось лишь это «Ilfaut tuer les boches! – Il faut tuer les boches!!»1Один камень попал ему прямо в лоб. Шатаясь, весь в крови, он вернулся в комнату, его глаза были залиты кровью, мы даже сначала подумали, что он ослеп.

 

1Надо убить бошей! Надо убить бошей!! (фр.)

2Мы не боши! (фр.)

 

С этой минуты все переменилось. Это было единственное, что я заметила и что я поняла: теперь все будет по-другому. Меня отняли у отца и моего маленького брата Александра и вместе с мамой бросили в женский лагерь. Я больше никогда не видела ни брата, ни отца. Как я узнала позже, Александр умер от какой-то подхваченной болезни, а вслед за ним и отец, по-видимому, от тяжелого ранения в голову. Наш дом отняли у нас вместе со всем, что нам принадлежало. Я уже не помню, сколько времени мы провели в этом лагере. Моя мама становилась все неподвижнее и безмолвнее, она почти не смотрела на меня, и под конец я стала ее бояться. Однажды нас, женщин, отправили в Вену. Поскольку у нас не осталось ни пфеннига за душой, нам с мамой пришлось работать на фабрике. Мама по состоянию ее здоровья, конечно, с трудом это выносила, а я всегда была более выносливой. Кроме того, здесь с нами обходились почти так же плохо, как во Франции, потому что нас считали русскими врагами. Писательницей я, конечно, в этих условиях стать уже не смогла, столько сил у меня не было, да и растерянность во мне и вокруг была слишком велика. Но я не думаю, что в наше время особо нужны писательницы. Вскоре выяснилось, что мама окончательно стала душевнобольной, и ее поместили в народную клинику.

Я осталась совсем одна в городе, и меня определили в пансион к чужим людям».

Фрейлейн Франциска рассказывала медленно и грубо, почти с равнодушием в голосе, так, как читают мрачный, но традиционный роман. «Никто не может упрекнуть меня в том, что работа на фабрике оказалась не по мне, – сказала она упрямо, – и в том, что я последовала за седовласым бароном, который заигрывал со мной. Этот пожилой господин определил меня за мои красивые ноги и черные глаза в танцевальную школу, а потом и в кабаре. Он был первым...» Она потянулась с закрытыми глазами. «Что поимела бы я с того, если бросилась бы тогда в воду, о чем я, разумеется, ежедневно помышляла?» – сказала она, смеясь в потолок, все еще вытянув руки. «Сначала я только и думала о моем отце, глаза которого были полны крови, и о моей больной матери, и о моем любимом брате. Поначалу я все бродила, и в голове у меня было лишь смятение и одна мысль, которая мучила меня непрестанно. Но потом я научилась любить тела...» Она опустила устремленный в потолок взгляд, встала и подошла к Андреасу, остановилась, широко расставив ноги, позади него, склонившегося над своим рисунком.

«Я не знаю, можно ли после этого стать писательницей, – сказала она и опустила руки на его волосы, – я не знаю, кем становятся после этого». Ее голос гладил его еще нежнее, чем ее руки. «Я знаю, Андреас, что у тебя было что-то в этом роде. И ты тоже одинок». Это было так трогательно слышать, как ее грубый голос смягчался до удивительной нежности. «И у всех дела обстоят примерно так же, если они, конечно, захотят об этом рассказать, – сказала она, – здесь, в пансионе, да и везде... Молодость началась в шуме восстания. А где она закончится?» Этот вопрос возникал перед каждым из них, но никто еще не смог ответить на него, и его старались забыть, перевести в шутку. Где она закончится?

Он повернул голову к ней, она стояла сзади, наклонившись над спинкой стула. «И это везде так? – спросил он у Франциски. – В пансионе «Майер– штайн» и повсюду?» Она ответила, и ничто не дрогнуло на ее лице, только руки сжали его голову немножко сильнее, как у больного: «Мой маленький Андреас, я знаю, ты не можешь меня любить – ты не любишь женщин, – давай не будем обманывать друг друга, не будем облегчать наше положение, но дай мне свой рот». И прежде, чем он смог ответить, она прикоснулась к его рту своим, запачканным красным.

Когда она уже снова спокойно сидела на краю кровати, Андреас подошел к ней, сел рядом и показал ей рисунок. Они вместе склонились над ним, так что их головы почти соприкасались.

Большой полуобнаженный мальчик в центре стоял на коленях и играл с двумя детьми. Он подкидывал мяч в воздух, его рука была напряжена в движении, а дети смеялись: маленькая девочка и маленький мальчик. «Теперь его еще надо раскрасить», – сказал Андреас и улыбнулся над своим угольным эскизом. «Это еще ерунда, я как-то хотел изобразить самого Господа с застывшими мудрыми глазами. А это просто Мария Тереза и Петерхен, которые играют с Нильсом. Мне так понравилась эта идея: моя маленькая сестра, играющая с Нильсом. Я всегда об этом мечтал. А Петерхен, конечно, тоже должен быть здесь...»

Но фрейлейн Франциска, все еще склонив голову над рисунком с несколько недоверчиво поднятыми бровями, так обычно выражают