Благочестивый танец: книга о приключениях юности - Клаус Манн

экспериментировать. Я уже сыт и мне осточертело быть подопытным кроликом для твоих педагогических экспериментов. Если бы я был твоим возлюбленным...» – «Ты и есть мой возлюбленный, – бесконечно мягко возразил женский голос, – ты же и есть мой единственный возлюбленный». – «Твой интерес ко мне – это интерес учителя к ученику». И она в ответ: «Как ты неверно все это понимаешь!» И он со всей немилосердностью своих восемнадцати лет: «Дальнейший разговор бесполезен. Завтра утром я уезжаю! Я поеду в Берлин. С фрейлейн Франциской мы быстрее найдем общий язык да и с тем симпатичным пареньком, который сегодня весь день так смотрел на меня, я тоже договорюсь».

Было невыносимо слышать, как голос надворной советницы предпринял последнюю попытку стать грозно-суровым. «Ты не сделаешь этого!» – выкрикнула она и поднялась во весь рост. «Этого тебе никто не простит: ни люди, ни Бог! Это было бы неслыханной неблагодарностью! Нет, ты не можешь быть так низок! После всего, что я для тебя сделала, покинуть меня без тени сомнения! Оттолкнуть меня, после того, как я вытащила тебя из грязи! Бог знает, куда бы тебя занесло, если бы не я! Ты не можешь быть так низок!» Но его голос взлетел еще выше, как пущенная вверх сияющая стрела, разящая небо. «Если бы ты только знала, как я ненавижу твои стародевичьи выверты! Даже если ты перечислишь сейчас все благодеяния, совершенные тобой ради меня, ты все равно меня ничем не удержишь! Я устал от тебя и твоих интриг». И опять ее голос, но уже на излете и с подкатившими слезами: «Эта неблагодарность, эта чудовищная низость...»

Внезапно Андреас увидел, как будто он мог видеть сквозь белые занавески, их лица: его лицо, полное страстного упрямства, с жестко горящими глазами и стиснутыми зубами. И ее лицо в слезах, склоненное, с безупречным лбом, с пустыми глазами.

Нильс направился к двери. Не обернувшись, сказал «прощай!», и дверь с грохотом захлопнулась за его спиной. Советница выпрямилась возле столика и, воздев негнущиеся руки, запричитала хриплым голосом. Глаза на ее лице застыли и погасли. Ее рот был широко и болезненно растянут, словно у трагической маски. Это была женщина, у которой отняли последнее.

Подгоняемые этим криком двое в саду поспешили прочь – подальше в парк, к кустам, как будто скрывались бегством.

Когда они, наконец, остановились – уже далеко, почти у стены, Андреас тихо сказал: «Он собирается к нам».

Но Франциска ничего не ответила. Она напряженно вслушивалась в звуки ночи.

На следующее утро еще перед первым завтраком доктор Цойберлин постучался к Андреасу. На нем был белый лабораторный халат, в котором он казался забавным, как дрессированная обезьянка. «Простите, пожалуйста, за беспокойство, – сказал он своим узким ртом, – вдобавок мое поручение весьма неприятного свойства». Он стоял маленький, смешной и чрезвычайно серьезный, а Андреас уже знал, что тот скажет, только подумал: «Посланника, больше него похожего на ведьму, она вряд ли смогла бы подыскать. Она хочет, чтобы ее замок ассоциировался с колдовством». Но доктор тактично сказал: «Милостивая госпожа попросила меня передать вам, что будет лучше, если вы вместе со своей подругой покинете приют, что вовсе не означает какой-то выпад, а лишь связано с тем, что надворная советница находится сейчас в очень тяжелом состоянии, пребывает в полной апатии и не может видеть никого вокруг. Советница частенько бывает нездорова, – она склонна к периодическим депрессиям, от этого много страдал и ее бывший супруг».

Андреас, сидя на стуле, думал: «Чего только не происходило в этом приюте. И здесь мне суждено было найти его...»

Но вслух он сказал, что ожидал такого сообщения от доктора: «Я прошу передать привет госпоже надворной советнице и мои наилучшие пожелания скорейшего выздоровления. Разумеется, что при таких обстоятельствах мы покинем приют сегодня же утром».

Так как Цойберлин уже повернулся, чтобы уйти, Андреас вежливо спросил вдогонку: «Извините, если это бестактно, но я хотел бы спросить, вы занимаетесь сейчас поисками золота?»

Дернувшись, доктор замахал обеими руками. «Я вас умоляю, – сказал он, – я ищу камень мудрости».

 

3.

 

На следующий день после обеда, когда фрейлейн Франциска, Паульхен и Андреас пили чай в большой бывшей столовой, раздался стук, и маленькая Генриэтта ввела Нильса. «Господин желает с вами поговорить», – сказала она, побледнев, и сделала книксен в дверном проеме.

На улице лило, как из ведра, вода стекала по оконным стеклам, но Нильс был без пальто. Волосы слиплись на его голове, вода струилась по лицу и рукам. Паульхен испуганно захметил: «Он выглядит, как вытащенный из воды солдат, скажу я вам», после чего сильно сжал нежный рот, и никто не понял, что он имел в виду.

Но Нильс уже отряхивался, как собака. «А вот и я, – сказал он смеясь. – Вот он я – у меня не хватило денег на метро, я добирался сюда от Ангальтского вокзала пешком».

Андреас лишь смотрел на него, застыв с чайной чашкой в руке. Он оцепенело думал: «Вот он, теперь он здесь – теперь он здесь». Он был рад, что Нильс выглядел так беспомощно. Так он мог ему помочь и быстро сделать для него что-нибудь хорошее. «Вы совсем промокли», – сказал он в пустоту. Вокруг Нильса уже образовалась лужа, которая стекала с его волос и одежды. Андреас притащил халат и домашние тапочки и осторожно помог Нильсу раздеться.

Тот переодевался, не обращая особого внимания на фрейлейн Франциску. В короткой, до нитки промокшей рубашке он подбежал к ней. «Ну, как дела, старая добрая Франциска?» – спросил он и неожиданно поцеловал ей руку. Она смотрела на него без смеха, но и не без дружелюбия и даже не очень строго. «Как дела у советницы Гартнер?» – спросила она и продолжила есть пирог. Нильс, выглядевший в этой рубашке двенадцатилетним, ответил: «Ах, у нее все хорошо – сидит теперь тихо».

Когда Пильс оказался смешно укутанным в длинный оборчатый халат из верблюжьей шерсти, он решил поприветствовать фрейлейн Барбару – они давно были знакомы. У Барбары за чаем собрался узкий дамский круг, который встретил Нильса с радостью. «Нильс приехал! Нильс снова тут!» – загалдели все и стали протягивать ему руки сквозь клубы сладковатого сигаретного дыма.

Сама Барбара, крепкая и мужеподобная в своей бархатной пижаме, предложила ему сигареты, которые она россыпью носила в широких карманах. Она весело вставила монокль и засмеялась всем своим небрежно напудренным детским лицом. «Эй, эй!» – все