Римские откровения - Александр Давидович Бренер

Лежать в мешке, тихо смотреть на ветки, никому не мешать. Вот, что нам хотелось в то утро. А получились вопли и кошмары, страх и безобразие.

43-е откровение: критерий

Трудно нам было в Риме. Трудно нам было и вообще на Земле, где индивидуальная жизнь, как навязал её всем Запад, тупа и нечестива, а подлинно коллективная жизнь преследуется как безумие и преступление. А нам всегда была чужда и болезненна индивидуальная жизнь. Только в коммуне возможны самозабвение и бесстрашие.

Но как же, как же без коммуны?

Для того мы и пришли сюда, в этот город, чтобы спросить Агамбена. Но его не было рядом. Да пора бы уже самим отвечать на свои вопросы. Как же найти Агамбена? Как попросить у него ночлега и совета? Трудно.

Наш опыт знакомства с художниками, писателями и музыкантами показал нам, что мы разного поля ягоды. Художники норовят воткнуть нож в спину, а нам веселее плюнуть в лицо. Но и это суета. На самом деле нам всегда хотелось устного народного творчества. То историю рассказать, то дураками подурачиться, то мудрость поискать, то песню пропеть, а то и уйти от человечества в далёкие дыры — куда глаза глядят. Никогда мы не преодолели в себе фольклористики. Поэтому так милы нашему сердцу Фреди Перлман и Тиккун, а не Лимонов, не Сорокин, не Боборыкин. Всякая популярность тошнотворна, за исключением Ивана-дурака и трикстера. Но они не популярны, они вне, так сказать, общества. Хайнеру Мюллеру, знаменитому автору, было стыдно, потому что он понимал, что настоящий поэт, как Вийон, не имеет где голову преклонить. Вот критерий! Только в банде воинствующих отщепенцев возможна интенсивность, только так! Нужно же иметь критерий, лимузинчики! Вы критерия, господа, не имеете! Если критерий Ги Дебор и Краван, то как же можно быть современным художником, помпончики? Ну, «Синие носы», это понятно, они — муравьи, и Авдей тоже всего лишь отрыжка, ну и все остальные тоже, потому что художник в опасности, а вы — нет. Тут вот критерий в пустыне нащупывается. Человек из подполья ближе к критерию, чем все Гутовы и Осмоловские. Настасья с её капризом ближе к богам, чем любой Юрий Лейдерман, смышлёныш. Плохо вам без критерия, миловзоры, плохо вам, а нам тошнотворно, на вас смотреть тошнотворно, на вас без критерия.

44-е откровение: щи да каша

И снова мы бродили по Риму: Strangers in a Strange Land. Palazzo Spada, Palazzo Farneze, Palazzo della Sapienza. И было там здание, и перед зданием люди, и люди держали в руках бокалы с вином. Галерея? Ну конечно же, галерея, читатель!

И вошли мы в эту галерею, и толпа сомкнулась вокруг нас как море, но было это не море, а толпа дураков. И говорили они на разных языках, но смысл их речей был один, и в словах их заключался единственный корень: щи. Щи с красной капустой. Щи с белой капустой. Щи со сметаной. Щи с мясом. Щи украинские. Щи немецкие. Щи итальянские. Щи русские. Щи бразильские. Щи, которых поищи. Щи, в которых есть прыщи. Щи с водицею Виши.

И в этой толпе тупиц было одно лицо, которое вдруг нам улыбнулось и сказало: “Ciao!” Мы очень обрадовались, но это оказалась ложная тревога. Просто некий тип, которому нечего было делать. Вот он и здоровался с кем попало. И заводил разговор с кем попало. Но, на его беду, мы действительно были кто попало.

Вот он нам и говорит:

— Хорошая выставка, правда?

А мы в ответ:

— Говно.

А он нам:

— Говно тоже может стать искусством. Например, у Пьеро Манцони говно — это искусство.

А мы ему:

— Пьеро Манцони сам говно.

А он:

— Ну, если Манцони для вас говно, то кто не говно? Вы, наверное, Микеланджело Пистолет-то любите.

Тут мы в смех ударились. И говорим:

— Микеланджело Пистолетто — говно старое и невонючее.

А он, эрудит, нам в ответ:

— Но уж Алигьеро-э-Боэтти не назвать говном никак. Он — художник.

А мы ему в пику:

— Пистолетто — говно с коркой, а Боэтти — говно мягкое, деликатное.

Он даже захихикал, решил, что с недоносками разговаривает.

— Ну, хорошо, — говорит, — ну, а Маурицио Каттелан — говно или нет?

— Как же, — отвечаем, — ещё какое говно. Говно на палочке.

Тут он призадумался и молвит:

— Так вам, видно, всё современное искусство не нравится?

А мы ему с усмешкой:

— Так оно и есть куча говна.

Тут он даже захихикал от восторга. Подумал, что мы полные дебилы и ретрограды и что таких людей уже днём с огнём не сыскать. И в качестве самого главного аргумента с подковыркой говорит:

— Ну а что же тогда, по-вашему, не говно? А?

Тут пришёл наш момент. Мы были наготове, впрочем. И поэтому сразу же и в полном самообладании обосрались себе в руку и протянули эту руку ему. Там была великолепная куча настоящего свежего говна.

— Вот, — говорим, — вот это не говно.

Но когда он это наше говно в простёртой руке увидел, то так испугался, что прямо-таки заметался на месте, как сукин сын. А мы ему всё показываем говно и показываем. Так что этот наш собеседник моментально начал продираться сквозь толпу в противоположном от нас направлении. И вскоре совсем исчез.

А мы остались стоять с говном в руке в густой вернисажной толпе. И руку чуть опустили.

Только вдруг откуда ни возьмись прямо перед нами появляется громадного роста сеньор в очень приличной и даже несколько щегольской одежде. Прямо перед нами — словно из земли вырос. И говорит:

— Здравствуйте пожалуйста. Я — куратор этой выставки. И про вас я, кажется, кое-что уже слышал. Так давайте же познакомимся по-настоящему.

И с этими словами он протягивает нам свою благородную руку и вроде бы собирается назвать своё имя и услышать наше. Но только не получилось, не успел. Потому что мы ему в свой черёд нашу руку для познакомства протягиваем, а в этой руке, как помнит читатель, свеженькое говнище. И куратор эту нашу руку, ничего не приметив, пожимает.

Однако лишь только состоялось это рукопожатие, лицо нашего