Римские откровения - Александр Давидович Бренер

вопль. Мы увидели слюнку, сбежавшую из его рта на её шею. Когда он кончил, она стала тереться, обхватив его бёдрами, тереться, тереться, пока сама не достигла искомой точки. После этого, с глупой ясностью, которая приходит после полового акта, они посмотрели друг на друга, а потом и на нас.

— Всему своё время, — сказала она. — Всему своё время. Это знали умные люди с основания мира, не так ли?

Джан-Мария согласно кивнул. Тут она поцеловала его в губы. Они переменили позицию. Теперь она была сверху. Она снова стала тереться всем своим телом, тесно прижавшись к нему. Её волосы свисали вниз, на его харю. Она оставляла на его теле влажные полосы. Мы почувствовали запах их спектакулярного соития.

— В чём дело, Джан-Мария? — спросила она. — Ты всё ещё не готов.

— Не знаю, — сказал он отрешённо.

Но вскоре он был готов, и они проделали это ещё раз. Она оставалась наверху. В самом конце он стал медлить, как бы сдерживаясь, даже наверняка сдерживаясь, и она кончила первой. Некоторое время они лежали неподвижно. Наконец она сказала, повернувшись к нам:

— Выложите всё, что есть у вас в карманах, на стол. Сейчас же.

И вот список того, что мы выложили на столик рядом с одеждой Джана-Марии Волонте:

1. Ручка “Parker”, чёрная. Made in UK.

2. Две бумажки, чистые.

3. Один фунт стерлингов.

4. Два камешка морских, серые.

5. Две нитки — серая и белая.

6. Тысяча монет бумажных.

7. Две монеты медные.

8. Игральная кость чёрная с белыми точками.

9. Кольцо из неценного металла, найденное в Барселоне на улице.

10. Ключ старинный, найденный на берегу в Брайтоне. Ржавеющий.

11. Страница, вырванная из антологии “Great poets of the 20th century”, со стихотворением Филиппа Ларкина под названием “Vers de Societe”.

12. Очки солнцезащитные из магазина “Anatomica” в Париже. Складные, специальный дизайн.

13. Пуговица коричневая с белыми крапинками, от ширинки.

14. Песчинки немногочисленные, но не поддающиеся точному подсчёту.

15. Нож складной, с одним лезвием.

Когда мы всё это выложили, они со своей верхней полки это всё проигнорировали. Даже не взглянули на столик. Пару минут они шушукались, а позже, как по команде, спрыгнули вниз. Теперь они стояли перед нами голые, влажные, потные, с растрёпанными волосами, нисколько не стесняясь. Потом стали одеваться, и во время этой процедуры из кармана брюк сеньора Волонте выпал пистолет. К сожалению, он это сразу заметил и подобрал оружие с пола.

Деми-Джоди сказала:

— На вас были заведены дела в Копенгагене, Мадриде, Берлине и Эдинбурге. В Копенгагене вы нанесли физический ущерб грузинскому профессору, в Мадриде оскорбили короля Испании, в Берлине из-за вас люди страдают от кошмаров и бессонницы, а в Эдинбурге вы обкакались в театре под предлогом, что это часть спектакля. Как видите, мы всё о вас знаем.

— Да, но всё это были ошибки, — отвечали мы, — и, кроме того, нас пытались оклеветать.

— Кроме того, — перебила нас эта женщина, поправляя свою кожаную юбку, — в Лондоне хозяин бара вызвал полицию, чтобы остановить ваш незаконный стриптиз во время чужого перформанса. А в Риге вы начали плясать и вопить во время симфонического концерта. То есть, когда оркестр играл, вы пытались сорвать его представление.

— Мы были просто под впечатлением музыки, — сказали мы.

— Я уже не говорю о делах трёхлетней или пятилетней давности, — сурово оборвала она. — Вы всюду оставляете свои грязные, глупые, инфантильные следы. Вы всюду пытаетесь привлечь к себе внимание. В Вене вы дали щелчок в лоб артистической паре из Нью-Йорка. Кажется, вы не только хулиганы, но ещё и зловредные драчуны и антисемиты. Вы всегда нападаете на представителей меньшинств. Вы атакуете слабых и беззащитных. В вас безусловно присутствует фашистский элемент.

На это мы уже ничего не могли ответить. Наш язык перестал нас слушаться, и ноги наши дрожали.

— Я думаю, — остро поглядела на нас Деми-Джоди, — что вы злостные завистники. Сами вы не имеете никаких талантов и поэтому нападаете на людей талантливых и даже гениальных, но не способных защитить себя. Это говорит о том, что вы самые низкие и подлые антисоциальные элементы, которых только можно себе представить. Испорченные до мозга костей, аморальные и лишённые к тому же всякого воображения. Пачкуны и дегенераты самого низкого свойства.

Это был уже удар ниже пояса. Так, во всяком случае, мы почувствовали. И содрогнулись.

Воцарилось молчание, которое прервал Джан-Мария:

— Уже скоро Болонья, — сказал он, поглядев на свои часы. — Ну, что будем делать?

Тут они оба посмотрели на столик, где лежали наши вещи. Джан-Мария взял пачку денег, подаренную нам на прощание Бальтазаро, пересчитал все монеты и усмехнулся.

— Откуда это у вас? — едко спросил он. — Вы ведь, насколько я знаю, никогда палец о палец не ударили. Откуда у вас столько денег?

— Это подарок, — ответили мы.

— Подарок! — хохотнул он. — У вас, я вижу, много дарителей! Ох уж доберёмся мы до них тоже.

После этого он положил наши деньги себе в карман, оставив на столе только наш старинный фунт стерлингов. Это был тяжёлый удар.

Поезд стал тормозить.

— Считайте, что это было последнее предупреждение, — сказал Джан-Мария Волонте. — А сейчас я хочу, чтобы вы извинились и попросили прощения. Иначе вы сойдёте с нами и окажетесь в маленькой комнатке с решёткой на окне.

Эта перспектива нас абсолютно не устраивала.

— Извините нас, пожалуйста, — проговорили мы во весь голос, — мы никогда больше не будем. Обещаем вам и просим у вас прощения.

Поезд встал на станции. Это была Болонья. Мы тут когда-то провели целый месяц, давным-давно, во времена Савонаролы.

— Извините нас, извините, — ещё раз проговорили мы. — Пожалуйста, извините нас.

Деми-Джоди выхватила из-под нижней койки какой-то металлический чемоданчик. Они уже торопились и не обращали на нас никакого внимания. И всё-таки они были ещё здесь.

— Смотрите мне! — вдруг как-то по-блатному, страшно и гадко, прошипел Джан-Мария Волонте и дёрнул ручку купе.

Через мгновение от них остался только испаряющийся запах полового сношения, трубочного табака и дорогих французских духов.

40-е откровение: крыса

Когда мы прибыли в Рим, то были просто поражены нашим счастьем. У нас ничего нет. Мы нигде не живём! Никакого места у нас нет! И