Римские откровения - Александр Давидович Бренер

на сцену. В этот момент мы позабыли обо всех предосторожностях. Видимо, сказалось наше собственное унижение в гараже Серджио. Довольно, довольно унижений! Мы запрыгнули на сцену и толкнули Цезаря, так что его нога мигом слетела с танцовщицы, да и весь он покатился на пол. Так бы и упал, если бы не зацепился рукой за бархатный занавес.

Откуда-то раздался свисток. Это свистела в свистульку девка в бело-золотой тоге. Она тут была как агент службы безопасности. Мы тут же обнаружили, что нас поедает глазами весь зал, а через мгновение к нам уже бежали ужасающие держиморды. Но, к счастью, вместе с держимордами бежал к нам и Бальтазаро.

Они вскочили все вместе на сцену и чуть не учинили драку. Но Бальтазаро закричал неистово:

— Noli me tangere! Noli me tangere!

И это всех на миг отрезвило. И в этот же самый миг Бальтазаро схватил и поволок нас куда-то за кулисы, в тёмный коридор. Там он быстро распахнул некую красную дверь — и мы очутились на улице.

— Быстро! Быстро! — прикрикнул Бальтазаро. Мы ещё немного побегали и остановились прямо перед вокзалом. Бальтазаро сказал:

— Вот вам тысяча монет. Мамаша снова отыгралась.

Мы тут же упрятали деньги в карман. Бальтазаро продолжал:

— А теперь садитесь на поезд и уматывайте отсюда. Это для вас слишком маленький город.

— А как же ты? — удивились мы. — Ты же хотел открыть издательство в Риме! Порнологическое! Революционное!

— Я передумал, — сказал Бальтазаро. — Я еду на Корсику. Объявлю себя потомком Наполеона и провозглашу остров независимым.

— Наполеоном?! — воскликнули мы.

Он захохотал, довольный.

— Просто очередной саботаж. Хочу на этот раз саботировать Французскую республику. Мне тут стало тесновато.

Мы обнялись и расцеловались с ним. Наша дорога лежала в Рим, ибо у нас сложилось впечатление, что мы не до конца его покорили. Нам хотелось чего-то ещё. Ещё и ещё, до полного самозабвения.

39-е откровение: купе

Мы истосковались по мудрости. Поэтому в самом конце, уже после прощания, мы попросили позволения ещё раз потрогать чёрную курчавую бороду Бальтазаро. Он разрешил. И опять она была наощупь как барашек. Это нас немного успокоило.

В утреннем поезде, в тамбуре, к нам подошёл человек с лицом актёра Джан-Мария Волонте. Он сказал без всяких предисловий:

— Ваши документы, пожалуйста.

Мы так же без всяких предъявили наши фальшивые пресс-карты. Он долго на них смотрел, а насмотревшись, спросил:

— В чём, собственно, дело? Вы можете мне сказать?

Мы пожали плечами:

— Сами не знаем.

Тогда он придвинулся к нам вплотную и проворчал:

— Чего вы хотите? А?

И ещё раз:

— Чего вы хотите? Отвечайте!

Мы ответили:

— Всё, что мы хотим, это момент. Всё остальное мы уже испортили. Момент — это всё, что нам осталось. И мы этого очень хотим.

Тогда он сказал:

— Пройдёмте в моё купе.

В его купе пахло трубочным табаком и кожаными перчатками.

Джан-Мария Волонте сказал:

— Знаете ли вы что-нибудь о теории ассистентов? Теория ассистентов или помощников? Это теория Джорджио Агамбена.

— Да, — сказали мы, — мы читали про ассистентов. Это такие недоделанные существа или даже вещи, которые помогают людям обрести мессианское царство. Они всякими смехотворными способами показывают человеку, что человека не существует. Ассистенты учат профанации.

— Правильно, — сказал Джан-Мария Волонте. — Так что же, вы думаете, что вы — ассистенты?

— Нет, — сказали мы. — Мы так не думаем. С чего вы это взяли?

— Так кто же вы тогда? — спросил он, осматривая нас с ног до головы.

— Непонятно, — таков был ответ.

— Вы сами себе вредите, — покачал он седеющей головой. — И, кстати, вы ничего не потеряете, если скажете мне правду. Уверяю вас.

— Ничего, кроме нашей свободы, — промямлили мы, наглея.

— У вас нет никакой свободы, — отрезал он презрительно. — И чем дальше, тем её будет меньше.

Это прозвучало как обещание. И вовсе нам не понравилось.

Но тут дверь в купе открылась, и мы увидели молодую и довольно привлекательную особу. Она выглядела наполовину как Джоди Фостер, а наполовину как Деми Мур. Она была одета в белую блузу и чёрную кожаную юбку. Ноги у неё были покрыты свежим загаром. Тем же самым было покрыто и её лицо. В руке она держала свежезажённую сигарету.

— Ну как вы тут? — сказала она, обращаясь в Джану-Марии Волонте.

Тот только покачал головой.

— А мы что, под арестом? — осмелились осведомиться мы.

Они оба посмотрели на нас с некоторым сарказмом и ничего не ответили.

В этом просторном и комфортабельном купе было всего два места — нижнее и верхнее. Обе койки были аккуратно заправлены. У окна помещались изящный столик и сиденье, на котором расположился Джан-Мария. Мы же сидели на нижней койке.

Тут Деми-Джоди поставила ногу в изящном полуботинке на нашу койку и ловко запрыгнула на верхнюю. Теперь перед нашими глазами оказались её загорелые икры и милая обувь. Эту обувь она умело скинула и показала нам ступни, которым позавидовала бы любая дура. Ногти её на ногах были покрыты тёмно-красным лаком.

Она выпала из нашего поля зрения, но нам показалось, что она там, наверху, раздевается.

Это было странно, потому что время было утреннее и оба они — Джан-Мария и Деми-Джоди — выглядели совершенно выспавшимися. Но каково же было наше удивление, когда и сеньор Волонте тоже начал раздеваться. Как будто нас тут и вовсе не было.

Вот он снял брюки, а вот и светло-голубую рубашку. А вот уже и носки. Наконец он сбросил с себя и белые гадкие трусики. Вся его одежда осталась на столике, а сам он, полностью обнаженный, чёрно-волосатый и нисколько не загорелый, также опёрся ногой о нашу койку и перекинул своё тело на верхнюю лежанку, где уже покоилась Деми-Джоди. И мы услышали, как они начали заниматься любовью.

Сначала они только целовались и чуточку чмокали. Но несколько позже интенсивность их действий возросла. Нам уже не хотелось сидеть тут на нижней полке в смущении. Мы встали и стали смотреть. Это был почти брутальный физический акт, лишённый всякой нежности, но зато преисполненный подлинной похотью. Они действовали с закрытыми глазами. Она была снизу, он — наверху. Кажется, он двигался немного торопливо и нерасчётливо. Во всяком случае, он пришёл к финишу первым. Испустил придушенный