Римские откровения - Александр Давидович Бренер

А слепая старуха, мать Серджио, слегка постучала своей палкой по колену мальчика, глядя в пространство. И он окончательно пришёл в себя, сел, посмотрел с улыбкой на сестёр.

— Мне хорошо, совсем хорошо, — проговорил он. — А когда мы снова пойдём?

38-е откровение: казино

Остаток ночи мы провели в главном казино Римини. Это было здание, построенное во времена Муссолини и сплошь покрытое мозаикой, прославляющей фашистское государство. Внутри были буфеты, рулеточные столы и игральные автоматы. Мы долго договаривались с охраной, которая не хотела пускать детей. Но потом оказалось, что один из охранников родом из Пескары, как и Алессандра. Все проблемы были мигом улажены. Детей усадили в буфет, а все остальные отправились испытывать судьбу. Всем нам, в общем-то, нечего было терять.

В эту ночь у нас было на всё про всё 600 монет наличными. На всю честную компанию. Сначала мы проиграли 500. Осталось 100 монет. Тогда Бальтазаро пришла в голову счастливая идея: играть должны не мы, не Алессандра, не он, даже не дети, а слепая мама. Слепая мама должна нас спасти — или пропадай всё пропадом. И вот мы сели за стол, вернее, села мама, а мы столпились позади. Она три раза ударила своей палкой в пол. Три раза и ещё четыре. Мы поставили на семёрку. И сразу отыграли свои 500 монет и выиграли ещё 200. Неплохо для начала. Но это было именно начало. Старуха просто преобразилась. То она выглядела как мадам Хрущёва, то как графиня из «Пиковой дамы», то вдруг как Аполлинария Суслова, а через мгновение опять как сицилийская колдунья. В ней были все архетипы, так сказать. Если бы Фрида Кало успела состариться, то она выглядела бы именно так. И ещё Гертруда Стайн, как её нарисовал Пикассо. И ещё как Вольтер после трёх бутылок шампанского. Или как Стравинский после совокупления с Авой Гарднер. И она непрерывно выигрывала, выигрывала, только палка ходила ходуном и крошила паркет этого сраного заведения. Она даже стала прищёлкивать языком, как сиракузский оракул. У неё был прикус Антонена Арто, if you know what we mean. И сидела она очень прямо, хотя и не деревянно, словно некая Эльга. Она выиграла нам всем 53 тысячи монет, без шуток. Для нас это были большие деньги, ведь мы не пижоны и не лауреаты премии Кандинского. Мы вообще никакие не лауреаты, и лорд Байрон был абсолютно прав, когда жестоко потешался над лауреатами. В этом мире лауреатство означает только одно — слабость и шкурность, шкурность и слабость. Поэтому мы были просто в шоке, когда она нам выиграла эти деньги. С нами чуть не случился оргазм или что-то вроде недержания. Просто из-за такого неслыханного подарка фортуны. Но мы всё-таки сдержали слёзы и сопли, как это рекомендовал Фуко. Мы их всегда сдерживаем, потому что мы не Горький в ГУЛАГе и не Солженицын в Стокгольме. Мы не Осмоловский в джипе и не Маурицио Каттелан на пляже. Мы бродяги, мы не принадлежим ничему и никому, мы — прах, мы — элементалы, мы — пёстрые скоты Заратустры, износился галстук наш горошинкой, в сердце рухнул деревянный мост, и поздно стоять с протянутой рукой, поздно корчить сладенькую рожу, поздно соглашаться на по-хабень. Всё поздно, как сказал Экклезиаст. Так прочь же, убогая шваль! Прочь!

Тот, кто хочет, чтобы тени

Исчезали, пропадали,

Кто не хочет повторений

И безбрежности печали,

Должен сам себе помочь —

Должен твёрдою рукою

Все пилюли бросить прочь!

Выиграв деньги, старуха их тут же и продула. А как же иначе? Мы не могли её остановить, она так и рвалась разорить это казино в Римини, но казино в конце концов одержало верх. Для того казино и существует, чтобы разлучать дураков с их монетами. Правда, на прощание мы насладились реваншем. Вообще говоря, этот сарай с фашистской мозаикой отличался от югославского притона из фильма Макавеева. Тут не орали на крупье и не плакали, не испускали оргазмических воплей при выигрыше и не умоляли рулеточное колесо остановиться на пятёрке. Здесь всё было чин чином и пахло угасающим климаксом. Тут протухала куча людей, как в музеях. Пришли с маленькими деньгами — и уйдут с маленькими деньгами, что бы они там ни проиграли. Далеко от белой горячки и золотой лихорадки, далеко от цветов зла и пира во время чумы.

Мы откололись от нашей компании и очутились в зрительном зале. Девка в бело-золотой тоге всучила нам афишку у входа. Там значилось: «Скандал в доме Цезаря». В нас вспыхнула наша всегдашняя страсть к скандалам. Тут уж ничего не поделаешь.

Зальчик быстро заполнился. В плюшевые кресла уселись старички-бодрячки, одинокие очкарики с пузиками-шариками и какие-то хамы с пластиковыми зубами. Были тут и бабы с фигурами как крабы. Заиграла музыка, словно вспухло пузико. Это была итальянская песня, сладкая, как жареный сахар. На сцене явилась брюнетка в неоновом бикини и стала вращать атлетическими бёдрами.

Она была супер, вероятно, беженка, может быть, из Румынии. Она была прекрасна варварской тёмной красотой нищей страны. Множество тупиц на свете думают, что красота может спасти женщину от невзгод и ужасов жизни. Но эта танцовщица была чертовски красива и всё-таки виляла мускулатурой здесь, в этой грязной фашистской харчевне. Она не убежала от хамства и невзгод этого свинячьего царства, она была тут. И, может быть, все эти мужики торчали здесь не для того, чтобы наслаждаться её анахронистической прелестью, а для того, чтобы радоваться её унижению. Её сломленности, её податливости, её готовности, хотя она была лучше их всех и сильнее в сто раз.

Она потанцевала немножко, и на сцене появился Цезарь. Он был одет в чёрные плавки и пурпурный плащ. Член в плавках лежал как банан из Доминиканской Республики. Этот тип стал кружиться вокруг женщины и в конце концов поставил на неё ногу. Нога была в красной сандалии. Теперь танцовщица стояла на коленях, и её прекрасная задница был обращена к нам, и мы даже различали волосы, выбивавшиеся из её трусиков, а её груди без лифчика чуточку дрожали и стали просительными. А ступня этого мужлана покоилась теперь на её голове!

Это был действительно мерзкий скандал, и мы не могли уже этого терпеть. У нас всё переворачивалось внутри.

Поэтому мы вскочили и ринулись по головам зрителей