Том 2(2). О времени и реке. Роман (окончание) - Томас Клейтон Вулф

Юджин начал читать, запинаясь, с трудом, с неловкой сдержанностью молодого человека, который только пробует свои силы, впервые являя свои таланты широкой публике, раздираемый всеми страданиями, надеждами и страхами и гордой неуверенностью, присущей молодежи.

Это была пьеса под названием «Мэннерхаус», название, которое само по себе могло бы раскрыть всю природу его ошибки, а ее темой были деградация, падение и окончательное исчезновение гордой семьи из старой южной аристократии в годы, последовавшие за Гражданской войной, окончательный распад судеб всех членов семьи и в итоге — приобретение их гордого поместья, огромного особняка с колоннами, который дал пьесе ее название, вульгарным, грубым и подлым, но очень способным человеком из восходящего «низшего класса».

Эта тема — которая, судя по общему виду и реализации, вероятно, была взята под сильным влиянием «Вишневого сада» Чехова, — была описана в несколько смешанной манере романтизма с сентиментализмом, байроновской иронии и язвительного реализма. Главный герой был человек весьма байронического характера, который скрывал темную и нежную поэзию своей души под маской злобного юмора. История его любви была окрашена поражениями, ошибками и расставанием и окончательным возвращением героя «несколько лет спустя», одинокого безымянного странника, побитого жизнью, с совершенно разбитой судьбой, к старому разрушенному дому, который с грубым грохотом уже пускали под снос. Все это было смягчено романтической доблестью в духе пьесы «Сирано де Бержерак».

Заключительная встреча с девушкой — его возлюбленной, их финальная благородная покорность судьбе, возрасту и печальному року была полностью подсмотрена в «Сирано де Бержераке», а финальная сцена, в которой верный раб, негр-гигант, уже старик, почти слепой, но не утративший первобытной преданности и величия расы африканских королей, от которых он произошел, обвивает свои огромные руки вокруг гнилой центральной колонны старого полуразрушенного дома, ломает ее пополам последним всплеском своей умирающей силы и окончательно сносит этот разрушенный храм, чтобы похоронить под его руинами своего любимого хозяина, своего ненавидимого «жалкого белого» врага, нового владельца, и себя самого — была, очевидно, переделанной легендой о Самсоне.

Несмотря на это, в пьесе был хороший материал, драматический конфликт, трогательные сцены. Характер жестокого, жадного, но очень способного материалиста из «низшего класса», южного нувориша, был хорошо схвачен и был описан, основываясь на характере дяди самого Юджина, Уильяма Пентленда. Сцены между героем и его отцом — подобным льву, великолепным и героическим генералом — были также хороши; хороши были и диалоги между героем и Портером, «плохим белым капиталистом». Даже в этих романтических, величественных сценах он уже начал использовать кое-какой мощный и неповторимый материал из собственной жизни, собственного опыта: речь Портера была той простой, богатой, острой, земной, яркой речью, которую использовали его мать, его дядя Уильям Пентленд и все семейство Пентлендов.

При этом сцены между героем и девушкой были менее успешными. Характер девушки оставался каким-то темным и неопределенным: некая призрачная комбинация образов Роксаны из «Сирано» и Офелии — и ее сладкая романтическая прелесть, возвышенная нежность ее чистой любви как-то не давали убедительного контраста и баланса для сардонического юмора, гадкого и почти жестокого остроумия, с которым герой встречал свою боль, и любовь, и горечь и губил все ее шаги к нему. (Эта сцена, кстати, несомненно, была написана под сильным влиянием истории Гамлета и Офелии.)

Точно так же, различными интересными способами, то, что Юджин читал и видел и на самом деле пережил, формировало тон и характер его пьесы: характер напыщенного и банального старого майора — современника и друга генерала и отца героя — и его беседы с героем, в которых его глупость и помпезность делались мишенью для ударов, укусов и сардонических насмешек последнего, также, очевидно, сильно окрашены были влиянием Полония и Гамлета. Но был и хороший материал в этих сценах. Очень оригинально и естественно был показан характер старого майора; как он, например, пытался поддержать разрушающееся маленькое военное училище, которое создала его семья несколько поколений назад и колоссальная бесполезность которого среди всего упадка разрушенного миропорядка и побежденной системы была в послевоенные годы иронически очевидной. По сути, эта ситуация была описана с очень показательной сатирой, и в целом она была весьма хороша. Кроме того, «современные» параллели были очевидны: в сатирическом ключе изображалась, например, достойная сожаления преданность южан всяческой безвкусной форме и военным атрибутам и изобилию уродливых, тривиальных, дешевых и жестоких маленьких «военных школ», которые по сей день, как уродливая сыпь, охватывают весь Юг, и чья философия «Вы приводите к нам мальчика — мы посылаем назад мужчину» тошнотворна в своем лицемерии, непорядочности и дешевой претенциозности.

Гораздо больше хорошего, острого и оригинального было в сценах общения между майором и героем: много фальши, лицемерия и сентиментальности Юга было разоблачено в этих эпизодах, и «война», то есть давно прошедшая Гражданская война, эффективно использовалась в качестве прикрытия для высмеивания мировой войны в современности. Было, например, хорошее, оригинальное — и в целом очень верное — описание конфликта поколений, молодежи и старости, старика и юноши, который очень ярко проявился в тот период и стал основой для столь многих прозаических произведений, пьес и стихов того времени.

В этих сценах было очень сильно и забавно показано, что конфликт между молодостью и старостью содержит в себе элемент взаимного лицемерия, своего рода взаимное признание, что и молодежь, и старики надевают друг для друга маски, которые, как и молодые, и старые знают в глубине души, являются ложными, но продолжают играть и лгать.

Так, например, когда старый майор издавал грустный вздох и, тряся бородкой, с горьким и лицемерным сожалением говорил:

— Ах да, мой мальчик!.. Мы, старые люди, должно быть, сами и создали печальный хаос этого мира… Мы предали доверие нашего поколения и зарекомендовали себя недостойными доверия, которое вы, молодежь, оказали нам… Нам дали возможность сделать лучше мир, в котором мы жили, но мы не оставили после себя ничего, кроме разорения, нищеты и страданий, и куда бы мы ни пошли — мы разрушали мир в пепел… Теперь дело за вами, молодежь всего мира — за молодежью… славной, храброй, с благородным сердцем молодежью…

Герой отвечал, бормоча себе под нос:

— Ну да, молодежь, молодежь…

При этом в ответе звучала язвительная насмешка, которая, конечно, оставалась незамеченной напыщенным старым дураком, которому она была предназначена. Майор только кивал головой в знак согласия и продолжал дальше:

— Да, молодежь — храбрая,