Том 2(2). О времени и реке. Роман (окончание) - Томас Клейтон Вулф

радостное умиротворение внутри него и только ждал, что же скажут слушатели. На мгновение настала полная тишина: Джоэль сидел, наклонившись вперед, в том же положении, опершись головой на свою худую руку; Розалинда спокойно сидела, не двинувшись ни на сантиметр. Потом Джоэль заговорил, кивая головой, и подытожил с какой-то само собой разумеющейся, спокойной уверенностью, которая была гораздо более прекрасной и ценной, чем тепло любой восторженно-льстивой похвалы:

— Да, — прошептал он, задумчиво кивая головой, — она не хуже, чем «Вишневый сад»… Лично мне она даже больше нравится, но в любом случае она не хуже… — тут его речь будто наполнилась электрической энергией: он резко выпрямился и заговорил почти сурово, с пылающей искренностью и убежденностью; он посмотрел другу в глаза и вскричал; — Юджин!.. Она просто великолепна! Она вполне может быть признана лучшей пьесой из когда-либо вообще написанных в этой стране… С ней ничего не сравнится… Она намного лучше произведений О'Нила… Она… она так же хороша, как «Сирано де Бержерак», а надо признать, что, — сказал он, решительно кивая головой, — «Сирано» написана очень здорово… очень… — прошептал он. — И эти сцены между юношей и старым майором… они просто потрясающие, — шептал он. — Я имею в виду, я даже не знал, что ты на такое способен! Такого рода сатирические вещи… Но это… это… — его лицо разрумянилось, он кивнул головой упрямо и почти мрачно, как будто готовился встать на защиту своего мнения от всего мира, — это… так же хорошо, как Бернард Шоу! — и он вдруг засмеялся своим сияющим, беззвучным смехом и весело прошептал: — А когда я говорю, что нечто так же хорошо, как Шоу… Ты должен признать, что я довольно далеко зашел в своих восторгах! Рози, — тихо сказал он, обращаясь к девушке, — а ты что думаешь?.. Не кажется ли тебе, что пьеса потрясающая?

Какое-то время она не отвечала; казалось, она была где-то далеко, ее глаза светились, как звезды.

— О, — сказала она через несколько мгновений своим низким, сладким, очаровательным молодым голосом. — Это замечательно… Это самая великолепная и красивая вещь, которую я когда-либо слышала… Мой дорогой, — сказала она и взяла его за руку своими сильными, теплыми, живыми руками, как накануне вечером. — Вы великий человек… Великий писатель… Я так горда и счастлива, что знаю вас… Что получила возможность услышать эту пьесу!

Он почувствовал непреодолимое, захватывающее счастье и радость, слепую и бессловесную благодарность и беспомощное, мучительное смущение, которое любой молодой человек чувствует в такой момент. Он не знал, что сказать, что делать, как выразить благодарность, привязанность, нежность, которую он чувствовал к ним; он повернулся к Джоэлю, открывая и закрывая рот беззвучно и беспомощно, и ничего не мог сказать; замахал руками неловким и невнятным жестом и в конечном итоге просто обнял Розалинду нежно, неуклюже и беспомощно. И это движение, возможно, было самым лучшим, что он мог сделать, и сказало все, что хотел сказать.

На самом деле даже не то, что эти двое молодых людей сказали ему, придало этому моменту его странную нетленную красоту. Даже в этом слепом всплеске радости и счастья, который охватил его разум и заставил его страстно хотеть поверить, что его пьеса была вправду так хороша, как Джоэль и его сестра сказали, что он был действительно великим человеком, великим писателем, каким его назвали, зерно здравого смысла осталось в его голове и спасло его от полного самообмана.

И что любопытно, именно по этой причине его радость была даже больше, его чувство торжествующего счастья слаще, чем если бы то, что они сказали, было правдой. Ибо в самом поклонении их преданности, энтузиазме преувеличенной похвалы была слепая, но благородная верность молодости, прекрасное и щедрое восхищение молодежи, и это было так хорошо, так прекрасно, так высоко, так гордо и полно веры, и доверия, и привязанности, и из-за этого так замечательно правильно. Именно по этой причине, даже после многих прожитых лет, когда Юджин, возможно, написал лучшие произведения и заработал больше заслуженных похвал, он тем не менее все еще помнил то утро с своеобразным чувством гордой и нежной благодарности. Это воспоминание возвращало ему, как не могло ничто другое на земле, красоту и невинность молодости, сумасбродство слепой преданности, такое ошибочное и такое замечательное, щедрый энтузиазм верности и веры, такой неправильный и вместе с тем такой правильный; благородную искренность, что горит ярко даже в самых тяжких ошибках; и нечто более справедливое, и фактически более реальное, чем слава, и более прочное и ценное, чем известность.

LXIII

Когда они вышли на веранду, мать Джоэля, Ховард Мартин и двоюродная сестра Джоэля, Рут, только что припарковались перед входом и теперь покидали автомобиль. Они ездили в небольшой, но восхитительный бассейн в полумиле от дома, расположенный в зеленой лощине, скрытой в тени деревьев, — и все трое были в купальных костюмах. Ховард Мартин осторожно потрусил по дорожке и, морщась, ступил на теплый кирпичный пол крыльца своими белыми холеными ногами. Миссис Пирс и девушка, обе в легких купальных халатах, напротив, шли твердо и уверенно.

Фигура миссис Пирс была поджарой и прекрасно натренированной, как у девушки, ее лодыжки и ноги были удивительно изящными, сильными и стройными, но по сравнению с черно-белым сладострастием племянницы, ее темным и угрюмым, почти сонным лицом, ее полными сливочными бедрами, роскошным животиком и тяжелыми, как дыни, грудями — фигуре миссис Пирс не хватало соблазнительности. Она сохранила силу и стройность молодой девушки, но растеряла тепло и свежесть молодости: ее тело было, как и все в ней, холодным, ледяным совершенством, которое говорило о строгом режиме, мрачной настороженности и неослабевающих усилиях по «заботе о своей фигуре».

Когда двое молодых людей подошли, миссис Пирс изящно повернулась, опершись рукой на дверь-ширму, и с улыбкой ждала их. Ее зубы были настолько твердыми, белыми и идеально смыкающимися, что было трудно увидеть, где кончается один и начинается другой, и порой они были похожи на две монолитных пластинки из твердой, блестящей слоновой кости больше, чем на нормальные зубы: в том числе и из-за этого улыбка миссис Пирс была такой ледяной, неподвижной и какой-то почти нечеловеческой. Она встретила друга своего сына добродушным, но отстраненным «доброе утро» и, не изменив ни на йоту суровый блеск своей улыбки, повернулась к сыну, спрашивая:

— Я думала, что ты придешь в бассейн. Что случилось с тобой и Рози?

Эти слова были сказаны тихо и вроде бы как ни в чем не бывало, тем не менее они были