Том 2(2). О времени и реке. Роман (окончание) - Томас Клейтон Вулф

Джоэль быстро ответил, шепча торопливое и нетерпеливое объяснение: его стройное тело слегка подалось вперед, изможденное лицо вздернуто вверх с жадным, лучезарным беспокойством, с тем преданным и бережным уважением, которое было присуще его отношениям с любой женщиной, но было более всего заметно, когда он говорил или слушал свою мать.

— Знаю, знаю, мам, — прошептал он быстро, извиняясь. — Мне очень жаль, но Юджин пообещал прочитать свою пьесу для нас, и это заняло все утро… О, мам! — продолжал юноша изумленным и полным энтузиазма шепотом. — Она просто великолепна… Хотел бы я, чтобы ты могла быть там и услышать ее!

— О, — сказала миссис Пирс спокойно и, повернувшись, мгновение изучала друга своего сына; тонкие, слегка подкрашенные яркой карминной помадой губы тронула ее обычная ослепительная ледяная улыбка, которая никогда не изменялась и не меняла выражения ни на атом. — О, — повторила она, — наверное, и я хотела бы… Возможно, вы прочтете мне ее как-нибудь.

— Она просто великолепна, — прошептал Джоэль, — на самом деле!

— А теперь вам, дети, лучше приготовиться к обеду, — сказала она уже более теплым и дружественным тоном. — Ты же знаешь, Джоэль, как бабушка ненавидит, если кто-то опаздывает.

С этими словами она пошла в дом и поднялась по лестнице. Молодые люди последовали за ней. У подножия лестницы Джоэль повернулся и сказал своему гостю:

— Слушай, я бы на твоем месте поторопился!.. У нас всего двадцать минут: у тебя остается время только на то, чтобы искупаться и переменить костюм.

Искупаться! Переменить костюм! Юноша смотрел на молодого хозяина дома с недоумением, непониманием и с замиранием сердца. Что, по их мнению, он должен теперь сделать — что, в соответствии с обычаями этих странных, уникальных людей, человек должен делать, когда он приглашен на обед? Он купался утром, когда встал, и ему казалось, что он еще абсолютно чист; что же до одежды, у него вообще был только один костюм, и это был тот костюм, который сейчас на нем! А ведь всего лишь днем ранее, когда он уезжал из Нью-Йорка в это волшебное, невероятно славное место, он думал, заблуждаясь в своем несчастном наивном неведении, что этот костюм, три рубашки, три пары носков и смена нижнего белья — более чем достаточны и соответствуют всем требованиям моды к скромному визиту на уик-энд, В тот момент, когда он смотрел на своего друга с раскрытым ртом, не в силах ответить, потрясающее очарование этого нового мира, который ошеломил юношу прошлой ночью своим великолепием и красотой, взорвалось в его мозгу вспышками звезд и ракет. И теперь он на мгновение ощутил тошнотворный отчаянный ужас и, как ни странно, чувство слепой обиды на своего друга. На мгновение он почувствовал себя обманутым и преданным — обманутым скромностью Джоэля, его изысканным смирением, простой и потертой одеждой, которую он носил в Кембридже и Нью-Йорке, чрезмерной утонченностью его воспитания, которая заставила его тщательно скрывать его истинный стиль жизни и никогда не выдавать, словом или делом, ту жизнь, которая у него была: богатство, роскошь, великолепие мира, в котором он родился и жил.

«П-п-переменить? П-п-переодеться?.. Но… как», — его лицо залилось краской, он упрямо вытянул шею и вдруг выпалил:

— Переменить костюм? На что? Это единственный костюм, который у меня есть!

— Ну конечно! — произнес Джоэль, изумленно выгибая бровь. — Что в этом плохого?.. Ты можешь носить этот темный пиджак где угодно. Все, что я имел в виду, это… Не мог бы ты надеть с ним белые фланелевые брюки?

— Фланелевые брюки! — горько повторил Юджин. — У меня нет фланелевых брюк, Джоэль. Этот костюм все, что я могу надеть; если я не могу пойти в нем, значит, я вообще не пойду!

— Ну конечно, ты можешь пойти в нем! — воскликнул Джоэль, тут же скрывая удивление, которое он, возможно, испытал, за радостным нетерпеливым согласием. — Это совершенно нормально… вот только… — в его глазах на мгновение отразилась напряженная работа мысли, он будто что-то быстро высчитывал. — Послушай! — сказал он резко. — А хочешь, я тебе дам свои брюки? Я не такой высокий, как ты, но, возможно, ты сможешь их как-нибудь натянуть… А если не сможешь, — добавил он быстро, — это совершенно все равно… это не имеет значения ни в малейшей степени. Дело только в том, — его глаза на мгновение сделались слегка обеспокоенными, — дело только в том, что дедушка принадлежит к старой школе… О, он потрясающий, просто великолепный. Он тебе понравится в тот же момент, как ты его увидишь! Единственная причина, по которой я так наряжаюсь, когда иду туда, то, что у него такие старомодные стандарты, и он такой потрясающий! Я делаю все, что могу, чтобы угодить ему. Но давай же уже пойдем, — прошептал он быстро. — Я дам тебе пару моих брюк, и ты можешь носить их, если они тебе подойдут. А если нет — это не имеет значения ни в малейшей степени!

Они поднялись наверх, в комнату Джоэля; он дал другу пару полосатых фланелевых брюк, после чего Юджин послушно отправился мыться, надел чистую рубашку, воротничок и фланелевые брюки, которые оказались ему впритык и сели очень плотно, но в целом неплохо, и таким образом, правильно одетый, он присоединился к семье и другим гостям, и они уехали в дом мистера Джоэля.

Огромный, сильно разросшийся за счет пристроек старый дом, который был так прекрасен в лунном очаровании ночью, оказался не менее прекрасным днем. Он возвышался на плато горы, купаясь в насыщенной зелени, в тени листвы высоких кленов, с уютной, чистой, небрежной прелестью, которой обладают старые дома времен Новой Англии.

Старый мистер Джоэль был именно такой великолепной и подавляющей личностью, как сказал Джоэль-младший. Он был действительно, как правильно заметил Джоэль, «колоссальный»: фигура, полная львиного великолепия и галантного аристократизма, которая была бы вполне уместна на страницах произведений Теккерея. Ему было уже за семьдесят, но его тело было все еще сильно, энергично и хорошо сложено: он был несколько выше среднего роста, его шея и плечи были массивными и такими сильными, что красноречиво характеризовали его как необычайно крепкого мужчину в самом расцвете сил. Его белая грива волос была мягкой как шелк и придавала его румяному лицу с широким лбом и глубокими бороздами морщин вид благородного яростного льва. Это впечатление еще более усиливалось его седыми усами и раскатистым стариковским голосом, в котором, впрочем, не было ничего угрюмого или злого — скорее своего рода старая благородная мужественность, этакое аристократическое рычание, которое опять-таки очень