Сверхдержава - Сергей Дедович

Где детвора весь день гоняет мяч

И байки травит лифтовый усач,

Вези меня, извозчик, в Коломяги,

Где небоскрёбы, горы и овраги,

Где, улыбаясь, словно я Христос,

Узбечка взвесит спелых абрикос,

Вези меня, извозчик, в Коломяги,

Где обретают свой покой бродяги,

Где спит в сени таинственных лесов

Сообщество познавших дхарму сов,

Вези меня, извозчик, в Коломяги,

Где все чеченцы, азеры и даги,

Собравшись у мангалова огня,

День провожают, трубками дымя,

Вези меня, извозчик, в Коломяги,

Где в «Перекрёстке» денежные знаки

И баллы бонуса мне превратят в арбуз,

И я, счастливый, вдаль с ним унесусь,

Вези меня, извозчик, в Коломяги,

Где груди женщин как архипелаги,

Где буду я обласкан и раздет,

А утром кто-то скажет мне «привет»,

Поехали, извозчик в Коломяги,

Где устранит система мои лаги,

Где на балконе, будто я Дали,

В путь провожу я облак корабли.

Позже я объединил все стихи, посвящённые Коломягам, в сборник и дал ему максимально народное имя: «Коломяги мои, Коломяги», в полушутку я опубликовал его в соцсети ВКонтакте, где он довольно скоро попался на глаза администрации крупнейшего сообщества о Коломягах «Любимые Коломяги», они выразили мне свой восторг и опубликовали сборник у себя, тем оказав мне честь сделаться видным современным поэтом Коломяг, и вновь я подивился тому, как аккуратно и стильно метастазирует любовь.

Это было самое трудное время в моей жизни, но я не был несчастен, понимая, что если буду несчастным, то просто убью себя – открытый балкон так и манил лечь на ветер, тянул, как в разгерметизировавшийся люк самолёта, и я не пытался убежать от притяжения, я подходил к толстой бетонной плите, служившей балкону перилами, и начинал бить по ней кулаками, как можно сильнее, разбивая кожу и хрящи, просто чтобы остаться живым, и я отыскивал в себе микродозы любой мало-мальской радости и совершал нейрохирургические операции внутри сознания, чтоб расщепить эту радость, как атом, создать её взрыв и тем обрести силу прожить ещё один день, а потом ещё один, пока в один из них наконец не увижу выход из разверзнутого вокруг пандемониума.

Неотъемлемое свойство ада – невозможность его покинуть: у тебя болит зуб и, если ты ничего не делаешь, а только терпишь и ждёшь, когда боль пройдёт, то боль сводит тебя с ума, боль никогда не пройдёт, как состояние ума ад ужасает дурной бесконечностью, но стоит найти луч света и зацепиться за него взглядом, как ад расступается: ты записываешься на приём к дантисту, идёшь в поликлинику, занимаешь очередь и уже чувствуешь, что зуб почти не болит, потому что метафизически он уже вырван – ты горишь в аду, лишь признавая, что ты навсегда в аду, отворачиваясь от выхода из ада, но когда ты смотришь на выход, идёшь на выход, исчезает ад, Илья Дик написал, что из ада невозможно убежать, из него можно выйти маленькими шагами – а у меня так:

Я не заметил, как добрался в ад,

Но вечностью был каждый шаг назад.

В классической версии ада жарко, он пекло, по Данте – напротив, ад холоден, в центре его заледеневшее озеро, а по астрофизику Нилу Деграссу Тайсону, холода не существует: есть абсолютный ноль, и холоднее его не бывает, но верхнего предела теплоты нет, выходит, что любой холод – это лишь отсутствие тепла, значит, Данте прав, и в центре озера Коцит, в которое вмёрз сатана, должен быть абсолютный ноль, если же смотреть на рай и ад с точки зрения сугубо человеческой, то спектр температур, в котором человек может существовать, чрезвычайно узок, и любое, даже лёгкое отхождение от него как вверх, так и вниз по шкале превращает нашу жизнь в ад, и это касается не одних лишь температур, но практически всех аспектов яви, где людям отведён крайне скромный уголок для счастливой жизни, не говоря уже о квинтэссенции счастливой жизни – рае.

«Рай для слабаков, – понял я тогда, – мне необходим кусок пожирнее: научиться жить в аду как в раю».

Аделаида, девушка Гордея, похожа на него как две капли воды, она его коллега в айти, они познакомились на работе, он приехал с ней, мы все у меня на кухне, я наливаю им кофе, на столе лежат два печенья, и если Аделаида встанет и зачем-то откроет холодильник, его вакуумическая пустота утянет её внутрь – я не ожидал, что Гордей приедет с ней, ведь у нас деловой разговор, так или иначе, Гордей его начинает.

Гордей мной чрезвычайно недоволен, я опять написал «Всё не так», и он услышал звук соскочившей с пластинки иглы, а ведь что-то же было так, но я заострил внимание на противоположном вместо того, чтоб сперва его похвалить, а после сказать, что именно не так – Гордей вместе с Аделаидой в свой выходной день проехал через полгорода, чтобы распечь меня за то, что я его не хвалю, он сидит передо мной и в упор не видит, что я тут подыхаю и что я ненавижу себя достаточно и без него, ему необходимо, чтобы я его хвалил.

Получасовая беседа подходит к концу, выпив мой последний кофе, они двое уходят, напоследок я интересуюсь: «Гордей, ты прочёл "Овердрайв"?» – я делаю это, памятуя о том, что именно с Гордея Сергей Иннер писал Авдея, персонажа второго плана, спокойного и рассудительного, доброго и талантливого, помогавшего в трудный момент, «Гордей, ты прочёл "Овердрайв"?», скажи, что ты прочёл «Овердрайв», ведь даже я, считай, парень с улицы, кто знал Иннера меньше твоего, прочёл эту книгу залпом, как только мне её дали, понимая, что в этой книге всё лучшее и кошмарное, что только было в нём самом, что в ней ключ к нему и к тому, что мы делаем.

«Гордей, ты прочёл "Овердрайв"?»

«Я начал, – молвит Гордей, – но там столько про нашу общую бывшую, что я не смог читать».

Гордей и Аделаида уходят, я остаюсь в паутине тьмы, в своей одиночной камере, единственный свет которой – Марина Михайловна, и пусть она и в Италии, ей там наконец хорошо, здесь она каждое утро вставала в чёртовы шесть часов, вливала в себя термос кофе и шла через морось и слякоть разглядывать чужие сердца и видеть в них смерть-смерть-смерть – где вдали, а где близко, потом какие-нибудь прыжки на батуте, ужин дома и глушащий боль телевизор с шоу ужасного качества, со всеми Григориями Плебсами и Филиппами