Сверхдержава - Сергей Дедович

– У тебя, Марина Михайловна, айкью неизвестной мне высоты, у меня не было возможности его измерить, и я не представляю, когда ты добралась до измерения моего, но могу предположить, что довольно высокий, так что мне удивительно, когда ты противоречишь себе: выше ты писала, что мы не пребываем и не были в отношениях, а теперь нате – их девальвация, так или иначе, твоё сообщение – это было «Да», верно?

– Мне уже доводилось иметь дело с тем, что порой ты понимаешь меня превратно, не стремясь внести ясность и разобраться в конфликте наших, по-видимому, высоких айкью (даже если взять их среднее арифметическое, я всё равно уверена, что получится больше, чем мы используем), и ты безбожно спутал понятия отношений, моногамных отношений, наших отношений, поставив меня в дурацкое положение, а себя – в несправедливо обиженное, я печатаю это и ловлю себя на том, что становлюсь как ты: много слов, мало конкретики, сломай ногу о словесную арматуру, так или иначе, мой ответ – «нет».

– Ты кое-чего недопонимаешь, Марина Михайловна, я бы тебе объяснил популярно, но письмо здесь плохо работает: чего доброго вновь обвинишь в многословии, обиженности или ещё в чём-нибудь, поэтому только лично, и ты опечаталась в слове «Да» – во сколько тебе удобно?

– Около девятнадцати.

Я восторжествовал.

«Он не проститутка, он – генерал армии!» – сказал один рандомный прохожий другому, пока я шёл из мастерской встречать Марину Михайловну у её парадной, и я увидел её впервые за целый месяц, она вышла – ослепительная, летящая, с бутылкой красного вина – значит, всё-таки привезла.

– Марина Михайловна, – сказал я, – хочешь услышать три главных слова?

– Давай.

– Ты чё блядь?!

Она засмеялась, я тоже, мы стали целоваться, а потом взялись за руки и отправились в Озерки, где тепло, лепо и пахнет любовью, и мы сидим на бревне у воды, пьём вино, курим табак, я слушаю, а Марина Михайловна рассказывает мне о своём отпуске, о том что её подруга Таня, её муж и её родители для неё как вторая семья, они подружились с Таней, когда учились в мединституте, и с тех пор неразлучны – семья Марины Михайловны в Алма-Ате, они видятся редко, а семье Тани за радость иметь ещё одну дочку, вместе с ней они встречают праздники, отдыхают в ресторанах или на даче, ездят в их дом в Италии, а скоро Таня откроет свою клинику, Таня Марину Михайловну очень любит, и ей так жаль, что, в отличие от самой Тани, у которой прекрасный супруг, Марине Михайловне страшно не везёт с мужчинами, и Таня всегда готова помогать Марине советом, как, впрочем, и её мама, и они всегда могут утешить её, если что-нибудь снова не так, а что-нибудь снова и снова, и снова, и снова не так, то какой-нибудь мамкин геймер, то колдун, мнящий себя Зевсом, а уж что там не так со мной, я боюсь даже представить.

– Тебе очень идёт страна Россия, – говорю я Марине Михайловне, над озером алеет остывающий закат, солнце гладит трескучие сосны, остывает в окнах высоток, обагряет частную заводь и заводские трубы, лысухи рассекают волны, мы с Мариной Михайловной становимся ближе, мы идём к ней домой, мы решили, что зря повздорили и что оба хотим быть вместе, и всю ночь мы наслаждаемся друг другом, и она говорит мне:

– А ты знал, что клитор трёхногий?

– Чего?

– А вот – там не просто горошинка, а конструкция, по форме напоминающая игрек.

– Ёбнуться.

– Ага.

– Покажешь?

– Если только на рентгене.

И на следующий день нам сладко, и я снова чувствую силу, а ночью доктор Марина пишет такие строки:

– Я провела вечер у друзей и теперь рассуждаю внутри себя о том, что семейная жизнь – это прекрасно.

– Ого, неужели у разных людей она разная, ты не шутишь?

– Очень и очень сильно.

– Чем они тебя завоевали?

– Они давно владеют большим куском моего сердца, а недавно родили человека по имени Эльза Никитишна, встреча с ними каждый раз как терапия, я в таком коконе любви, что мне аж душно.

– Лучше душно, чем бездушно, и смотри не окуклись.

– Как раз и окуклюсь.

На другой день я удостоверился:

– Ещё держит?

– Пустило корни.

– Ну что за жизнь!

– У меня нет времени на проблемы.

– И отлично, гуляй себе по саду, только яблочко не трожь.

– Где яблочко?

– Где что?

– Серёжа, где яблочко, кто, если не я?

– Не понимаю, о чём ты.

– Сам гуляй.

– И буду, – я стал писать стихи прямо в окно сообщения:

Прекрасный коломяжский сад

Впустил нас в лоно узких врат.

Сияет в небе «ЛенСпецСМУ»,

Теперь известно, почему,

О дивный край, зелёный дол,

Ты спрятал нас под свой подол,

Искрит в озёрах талый лёд,

И авокадо здесь цветёт.

– Где тут выход? – спросила Марина Михайловна, а я отвечал:

Но если кто тебе не рад,

Пресыщен негою услад,

Захочет выход отыскать,

Не станешь ты его держать,

Нет на вратах семи замков,

Не спрятан выход в клетке львов

И не сокрыт в густой листве —

Он здесь практически везде,

Покинув кущи без труда,

Ушедший вновь попасть сюда

Захочет, только где ключи,

И вход – попробуй, отыщи.

На это Марина Михайловна отвечает лишь только утром – как и прежде, она встаёт в шесть утра, а ложится рано, так что, засыпая, я уверен, что когда открою глаза, уже будет первое сообщение, оттого я засыпаю спокойно, моя ненависть где-то в прошлом, в то утро ответ таков:

– Евангелие от Сергея, стих шестой, предостерегающий, конкретного в виду не имеющий, потому угрожающий, Омар Хайям и Джамбул Джабаев нервно дымят кальяном, глядя из своего Джанната, ибо ты способен превзойти лучших акынов времён расцвета айтысов, бровью не поведя.

– И тебе доброе утро, – отвечаю я, – о алмаз моей селезёнки, мышц икроножных сапфир, хризолит сухожилий, дымчатый кварц трубы святого Евстахия и демантоид эндокринной системы всея тела моего, хорошего тебе денёчка, шпинель моей вилочковой железы, циркон трахеи, правой доли печени топаз, удачи в делах, аквамарин слепой кишки, александрит моего аортального клапана.

– Какая богатая топография моей интеграции в твои члены – поражает воображение, а ведь я ещё кофе не выпила и не готова поражаться, хорошего денёчка и тебе, будь осторожен: шпинель колючая, разве место ей в железах?

– Ну она же всё-таки шпинель, а не шрапнель, пусть будет, покуда организм её не исторгнет естественным и единственно верным путём-дорогою.

Мессенджер зарастает цветами, Марина Михайловна пишет мне,