Сверхдержава - Сергей Дедович

резво, у испанки был дико сексуальный голос, она извлекала звук из глубины живота и всей своей интонацией показывала, как сильно любит слушателя, заказчика, страну Россию, звукорежиссёра, она просто занималась с нами всеми сексом голосом, и я наслаждался, вот только она неправильно произносила некоторые русские топонимы и имена, а времени переписывать их уже не было, поэтому мне приходилось исправлять её ошибки монтажом, я знаю, что даже некоторым звукорежиссёрам эта задача представляется сложной, а то и невыполнимой, однако если на кону стоит твоя жизнь, ты забываешь слово «невыполнимо», мне иной раз доводилось конструировать целые недостающие фразы из обрывков слогов, и звучало в итоге так, что едва ли сам диктор заметил бы подлог.

У испанки мне нужно было лишь исправить некоторые слова, и я делал это, наслаждаясь будоражащим фантазию тембром, и я смотрел, как над городом сгущаются тучи, а потом на город рухнул оглушительный тяжёлый ливень, зажигались толстые синие молнии, я монтировал тур, чувствуя себя Зевсом-созидателем, я полностью отдался делу, стал делом, стал явью, ничего больше не существовало, кроме меня – танцующего электрогрозового хаоса бесконечности.

Я вспомнил Иннера и захохотал: «Он мнил себя Зевсом, я же – знаю, что я Зевс!»

И тут в спектральной диаграмме звуковой дорожки проступают христианские распятия – в жизни не видел ничего подобного – вероятно, дело было в особенностях микрофона испанки, или это был какой-то глюк звукового редактора – подивившись, я смирился с этим, но следом произошло кое-что хлеще: я услышал, как диктор, не сильная в русских именах, неверно произнесла фамилию Марины Цветаевой, у неё получилось что-то вроде «Мариа Цветадева», я сидел и раз за разом переслушивал это словосочетание, чтобы придумать, как его исправить, и вдруг ясно услышал: «Мария Свята Дева».

За окном громыхнуло, хлестнуло молнией, и всё резко стихло: ливень кончился, будто выключили телеприёмник.

В хрупкой звонкой тишине расширенной яви мне осозналось немыслимое: дело было не в том, что я услышал в аудио, а в том, как сложно, даже невозможно было осознать раньше до того очевидную вещь, и насколько маловероятное стечение обстоятельств в виде ошибки испаноговорящего диктора привело меня к этому осознанию – может быть, это случилось со мной одним в целом мире: Марина Цветаева была не просто великим поэтом, она была тем, кто на собственных хрупких плечах через гиператеистическое советское государство легально пронёс центральное понятие богословия, укрытое в семантике её имени и фамилии без осознанного человеческого вмешательства, и теперь оно мне открылось через язык.

И мне было видение: большая страна, не атеистическая, а такая, где религия заменила веру и трансформировала её, превратив в идолопоклонничество, в механизм наживы, и есть люди, кто несёт истинного бога через эту страну, в то время как церковь объединилась и слилась с тамошним бойцовским королевьем до невиданной, интимной близости и образовала двухголового монстра с армией и Министерством боли, и теперь этот монстр диктует народу волю правительства, выдавая за волю божью, а робкий народ повинуется, и нет этому конца, – между Явью, Навью и Правью эти бескрайние земли распростёрлись передо мной, и две тысячи с лишним лет я шёл по ним от моря до моря по сумрачным лабиринтам улиц всех городов, глядя в чужие окна, тихий солдат Вселенной, утерянный бывший ребёнок, я видел пустые глазницы тех, кому заменили бога суррогатом, и я видел тех, что себя объявили пророками и богами, просветителями и жрецами, хотя сами в богов не верили, но петь умели так сладко, что некоторые из тех, в ком должен был проявиться истинный живой бог, верою угасали и не пускали его через себя, и всё это неслось сквозь меня, как торнадо, в моих Коломягах, и я глаз не сомкнул до зари, я думал о том, что Библия – это значит «Книга», буквально – получается, что Библией могла стать и другая книга, но мы выбрали именно эту.

Утром я знал: это больше не кресло Иннера, это моё кресло, а я – его, так оно мне сообщило.

– Как ты, дарлинго?

– О, наконец-то итальянские козы раздали тебе вайфай, – ответил я, уже вновь начиная ощущать громоздкую иллюзию яви, – у меня очень много христианства, уже свечусь от всего божественного, что прошло через меня за эту неделю, представь: монтирую тур по Москве-реке на испанском, и тут возникает словосочетание ‘La Iglesia de la Trinidad’, что это, думаю, такое может значить посреди столицы, Ведь Iglesia – это Хулио Иглесиас, а Trinidad – это «Наверное, знают стар и млад про дальний остров Тринидад», а оказалось, что это «Церковь Троицы», выходит, Хулио Иглесиас – это «Июль Церковный», выходит, что у меня тут полный Хулио Иглесиас, а ты как, ногастая?

– Я в Неаполе, вот вид из окна.

На ярком красочном фото море и галечный пляж горят в тициане заката.

– Ну прямо итальянские Коломяги!

– Скоро приеду в русские и вина привезу, и спаржи!..

То, к чему ты готов, никогда не произойдёт – а я не был готов, и всё это было слишком хорошо, чтобы продолжаться долго, что-то происходило, а я не замечал или не хотел верить, а может, слишком был занят выживанием: утром я вставал, мочился, чистил зубы, отправлялся на спортплощадку во дворе, разминался, качал пресс, подтягивался, забега́л пешком на семнадцатый этаж, принимал душ, выпивал стакан воды, медитировал, завтракал, садился за рабочий стол, где проводил дальнейшие полдня, затем обедал, курил, опять садился за стол, к вечеру, обессилев, ужинал, за едой иногда частями смотрел кино, а потом ложился на свою импровизированную балконную лежанку и засыпал, читая новую рукопись Чтива или «Моби Дика» Германа Мелвилла, каждый день, будний или выходной – разницы не было, для меня всё было одно, но для Марины Михайловны что-то менялось: она не писала мне больше первой, отвечала не слишком охотно, и я чувствовал: с каждым днём царство силы от меня отдаляется.

– Между нами что-то поменялось, ведь так? – написал я Марине Михайловне.

– Поменялось.

– Но почему?

– Не буду ходить кругами, дело в Иннере, сам понимаешь.

Я полагал, что дело в нём, но не думал, что Марина Михайловна заявит об этом вот так, напрямую, были у меня и прочие догадки, которые я не преминул изложить:

– Полагаю, корень перемен кроется в том, что Иннерова любовь не подразумевала моногамных отношений, тогда как в случае со мной ты видишь, что я к ним склонен, а тебя это не устраивает, может, ты в них разочаровалась и не хочешь обжечься снова?

– Я