Сверхдержава - Сергей Дедович

рассказывать, как мы идём с ней до метро дворами, потому что ей нужно пообщаться со всеми полуподвальными котиками, мы вышли чуть раньше, чтобы у неё было на это время, она их гладит и носит им еду, но взять одного домой не решается – слишком большая ответственность, хочу рассказывать, как мы с ней принимаем ванну, уважая жидкости друг друга, и как она сохраняет мой курок взведённым, среди рабочего дня адресуя: «Надо было тебя выебать утром, на работе я так завелась, что, пока не было спортсменов, закрылась у себя в кабинете за ширмой и мастурбировала», – а потом она сидит за «уроками» в домашнем, в смешных носочках, поправляет очки на носике с родинкой, скромная умничка, и не скажешь, что в ней скрыта женщина-демон: вознесёт до вершин блаженства, а потом низвергнет в глубины, где ты будешь жалеть, что родился, даром что телезрительница, она выращена на русской литературной классике, а её профессиональный лексикон содержит бездны заклинаний о человеческом теле, которое я ношу, как бестолковый гунн, не догадываясь о том, сколько всего в нём есть и как безупречно всё в нём связано для радости познания Мариной Михайловной, для новых повышений её квалификации, для спасения жизней, а жизни она спасала не раз, было время, она работала в скорой помощи с персонажем по фамилии Начинкин, кто говорил: «Мариша, бригада – это три гада: ты, я и фельдшер», – а недавно разглядела в сердце молодой девушки белый тромб размером с перьевую ручку, его оперативно удалили, и та осталась жива.

Импульс будит меня среди ночи: сдвинуть пурпурное кружево, вгрызться в мякоть, я бужу Марину Михайловну и беру её, я хочу слышать, как она кричит, ни одна женщина не кричала со мной так, как она, в моём сердце война, и в постели я жесток, как Грозный, и девочка так дерёт глотку, будто её убивают, отдаётся мне без остатка, доверяется, как богу, и я чувствую две вещи: пьянящую безграничную власть и ужас её лишиться, с Мариной Михайловной рядом я готов умереть без малейшего сожаления, без неё жизнь не доставляет ни малейшего удовольствия, моя жизнь – это паузы между сообщениями от Марины Михайловны, подготовка к тому, чтобы снова увидеть Марину Михайловну, услышать игривый голос, прикоснуться к ласковой коже, поцеловать, раздеть, сжать ей горло и владеть президентально.

Секс – это не про доброту, это за гранью добра и зла, это начало всего, исходная установка, на которой строится прочее, даже инь и ян – предельно упрощённое базовое отображение реальности представляет собой настолько откровенное изображение, что удивительно, как его не запретили показывать детям, ведь не бывает такого: «А вот бы меня трахнул кто-нибудь добрый» или «О, я хочу выебать твою улыбку» – любовь и насилие шествуют здесь рука об руку, ведут себя как сводные брат и сестра из того видео.

Переводя дух после коитуса, мы дурачимся, я с мачистым выражением декламирую Марине Михайловне свежее ультрапатриархальное четырёхстишье:

Ты что, не видишь, детка, я мужчина,

Вот яйца, вот кадык, а сисек нет,

Вот хуй мой и трёхдневная щетина —

Готовь обед!

Марина Михайловна смеётся, у неё прекрасное чувство юмора, и она любит стихи, ей очень понравились стихи Оганеса Мартиросяна, автора романа «Кубок войны и танца», с которым он ворвался в Чтиво – этим текстом была яростная горная река, бьющая из монитора в зрачки, пулемётная очередь, солёный мёд, лесной пожар, свирепая чистая жизнь со всем золотым молоком и тяжёлым металлом, это был «Вопль» Аллена Гинзберга из нынешнего Саратова, это необходимо было издать немедленно, что мы и сделали, Оганес выразился так: «Книги читает пять процентов населения страны России – я пишу для остальных девяноста пяти».

Пол был лавой, и нужно было шевелиться, мне удалось найти типографию, которая согласилась напечатать одну из наших книг в рассрочку – с оплатой по мере реализации, это было необъяснимо, мы поняли, что скоро в Чтиве выйдет первое не цифровое, а печатное издание – редакция едва могла в это поверить.

Я профессионально спасал человечество от себя, почти ничего не требуя взамен: кроманьонец, приёмное дитя Коломяг, с утра до ночи жавшее на клавиши ноутбука, я представлял, как выгляжу, и думал: кому важно, что будет в результате – печатная книга, груз чехлов для мобильных из Китая или новый законопроект – внешняя часть работы одинаково напрочь лишена романтики и у издателя, и у торговца, и у законотворца: снаружи довольно скучно, а внешняя разница между автором романа и тем, кто строит онлайн-конгрегацию, отсутствует вовсе, разница же содержательная в том, что первый создаёт один последовательный текст, а второй – гиперразветвлённое произведение, части которого читают в определённой последовательности разные люди, реагируют на них, задают этими реакциями направления продолжения, и безусловно, Иннер это понимал: Русский Динозавр был его литературным произведением, начатым с таким мастерством, что дальше оно само писало свои новые главы, в том числе моими руками.

Из нас двенадцати в Петербурге были лишь я, администратор Ромашкина и Гордей, с кем дела с той встречи шли лучше, он даже любезно согласился привезти тираж «Архива барона Унгерна» Новокщёнова, Киреева и Горшечникова в Коломяги, сказал, что ему это нетрудно – трудно было делать нам за очень маленькие деньги то, за что ему обычно платили большие, Гордей не был заинтересован в литературе в целом, он не видел в ней высшей цели, панацеи или хотя бы плацебо, он просто был другом Сергея и хотел поддержать его дело, но мотивации в себе больше не находил, в его жизни были вещи поинтереснее, я видел в его сториз: просторный офис дневной работы, путешествия с Аделаидой на машине и самолётах, море, новые сорта чая, концерты, выставки, совсем не то что с утра до ночи сидеть в Коломягах и нажимать на клавиши.

«Изнасилуем её втроём – и точка», – сказал рандомный прохожий другому, и тот в ответ не засмеялся, я спешил к Марине Михайловне, мы проводили выходные у неё дома – ей так было комфортнее, нежели быть у меня, а бывать с ней где-то ещё я мог позволять себе редко, и она это понимала, но ей нравилось то, что я делал, ей нравилось, что я писал, она верила в мой талант и делила со мной радость открытия новых писателей, издания новых книг, разумеется, весть о том, что мы выпустим печатную книгу, ей была по душе, однако тогда я совершил ужасную оплошность.

Это был вечер запуска предзаказа