Том 2(2). О времени и реке. Роман (окончание) - Томас Клейтон Вулф

же время наполненной темным временем и магией, настолько переполненной болью и радостью, и ощущением горькой краткости человеческих дней, такой молодой, такой старой, такой вечной и такой торжественной и ликующей… Она была хорошей землей для человека, для зрелого исполнения его желаний и наиболее удачной, хорошей и счастливой жизни, которую любой человек из живущих на земле когда-либо знал.

Она изменялась, она проходила, она окружала его во всех своих безграничных всплесках, приливах и извивах, во всем своем страстном разнообразии, и была более чужой в своем навязчивом очаровании, чем магия или сон, и при этом более близкой, чем утро, более реальной, чем полдень.

Был жаркий день: двое молодых людей шли, закинув пиджаки за спины. Когда около пяти часов они снова возвращались домой и спускались в лесистую лощину, где жил мистер Джоэль, Джоэль-младший обернулся (легкий румянец смущения покрыл его худое лицо) и сказал:

— Слушай, ты не возражаешь, если я попрошу тебя надеть пиджак, когда мы пойдем мимо дома деда? Ты можешь сразу снять его обратно, когда мы скроемся из вида.

Юджин ничего не сказал, просто молча сделал, о чем просил его друг; и таким образом правильно одетые и приличные, они прошли большой белый особняк старика, пересекли маленький деревянный мост и снова вышли из лощины на тропинку через лес, которая должна была привести их к дороге до дома мисс Тельфайр: она пригласила их на чай.

Позднее из всего, что они говорили, о чем беседовали на этой прогулке, Юджин мог вспомнить всего две вещи: глаза его друга, которые профессионально, оценивающе сузились, когда он посмотрел на горячую, непрозрачно светящуюся крону опаленного солнцем дерева и сказал: «Хм… А хорошо свет падает на то дерево… я хотел бы это нарисовать!» — и смущенная, но упрямая определенность, с которой Джоэль попросил его надеть пиджак, когда они проходили мимо дома его деда. Юджин не знал почему, но этот простой вопрос немедленно вызвал у него чувство горячей обиды и желание сказать что-то вроде:

— Боже! Что это за идолопоклонство, так или иначе? Конечно, этот старик сделан из того же теста, что и все остальные… И конечно, мне кажется, он не столь велик, уникален и прекрасен, что он не может вынести вида двух молодых людей в рубашках, идущих мимо его дома!.. И конечно, вообще, есть что-то ложное, бесчеловечное и бесплодное в этом слепом почтении — никакого реального уважения, никакого порядочного человеческого восхищения, а лишь, напротив, что-то жестокое, пустое, ничего не стоящее и не соответствующее действительности, что-то противоречащее реальной теплоте, доброте и дружелюбию человека!

На мгновение горячие обидные слова завертелись у него на языке: этот акт пустого почтения показался ему каким-то высокомерным и презрительным по отношению к остальному человечеству; он почувствовал внезапную слепую обиду, удушливый гнев по отношению к старому мистеру Джоэлю, его величавым манерам, его рычанию и всей его великолепной старости; он хотел снова припомнить разговор, который он услышал за обедом, и спросить горько Джоэля: кто, черт возьми, такой этот старик, и что он о себе думает, что он может величественно приклеивать людям ярлыки: тот «низкий хам», а этот «джентльмен». Он хотел жестоко осведомиться у друга, какого черта этот проклятый, вечно интригующий хитрый старый хранитель сокровищ местных богатеев решил, что он может присвоить себе право оскорблять лучших людей человечества, называя Руссо «сволочью», а де Мюссе и лорда Байрона «парой низких хамов»?

И каким бы ни был детским и неразумным этот гнев во всей своей нелепости, в последующие годы Юджин вспоминал эти два пустяковых эпизода с чувством сожаления и неописуемой потери. Эти два действия со стороны Джоэля (одно — бесплодный, безрадостный, пустой интерес к слепой непрозрачности света; а другое — бесплодное и безрадостное почитание старости и бесчеловечного поведения), казалось, отметили начало его постепенного отдаления от своего друга — бессловесного, необъяснимого и печального понимания их рокового разрыва. Ему казалось, что именно тогда началось медленное, отчаянно болезненное признание того, что зачарованный мир богатства, любви и красоты, исполнения всех мечтаний и плодотворной силы, который он в детстве представлял во всех своих мечтаниях о легендарных богатеях, живущих в имениях у реки Гудзон, не существует; и что он должен искать самую великую и прекрасную жизнь совсем не там, а в каких-то местах более чужих, темных и болезненных, в лабиринтах осложнений, которых он никак не мог предвидеть в детстве; и что, подобно Моисею, он должен высечь воду из простого камня жизни и, подобно Самсону, извлечь мед из пасти свирепого льва огромного мира. Он понял, что должен будет найти все радости жизни, которых он жаждал, в слепом рое, жестоком помраченном сознании улиц; должен будет отыскать добро и правду в сердцах простых людей; должен будет увидеть красоту только в одном месте, где ее вообще когда-либо можно найти: неразрывно смешанную, узорчато вплетенную, запутавшуюся в колоссальной паутине из ужасов, боли, пота и горьких мучений; в огромном холсте из слепой жестокости, ненависти, грязи, похоти, тирании и несправедливости; радости, веры, любви, мужества и преданности — в общем, всего, что составляет жизнь и вовеки движет мир.

Это была опустошающая потеря, отвратительное признание, жестокое открытие — знать, что вся призрачная слава этого волшебного мира, который, как он думал, он обнаружил накануне, была на самом деле только некой привидевшейся ему лунной магией — и знать, что этот мир пропал для него навсегда. Это было горькое лекарство: узнать, что то, что казалось ему столь великим, столь сильным, столь прекрасным и столь неизбежным в момент открытия, теперь потеряно для него… что какая-то слепая химия общего состава человеческой плоти и глины его отца и доброй плодородной природы взяла у него то, чем он, казалось, обладал… и что он никогда уже не сможет сделать эту зачарованную жизнь своей снова или когда-либо снова поверить в его реальность. Это было отчаянное и тошнотворное для души Юджина открытие — знать, что не в одиночестве, в лунном свете, в магии и сияющих образах желаний их сердец люди обретают Америку, а где-то там, в темном и незнакомом месте, еще дальше, чем река, было то, что они искали во всех слепых и жестоких сложностях, извивах и поворотах своих судеб — похороненное там в безграничных грязных джунглях бешеных городов, охотящееся и бушующее в пустыне, наполовину сошедшее с ума от голода на бесплодной земле, загаженное и запачканное ржавчиной и грязью на огромных заводах и фабриках, искаженное, покрытое шрамами, искореженное, ошеломленное, сбитое с толку