Хроника пикирующего аппаратчика или история одного цеха - Алексей Макаров

Не люблю это мучительно тянущееся ожидание момента, когда предыдущая смена свалит, оставив тебя одного...

192

Стараюсь, не торопясь, переодеться, с расстановкой прибираюсь в шкафчике, завариваю чай, усталые броды, впрочем, сами спешат свалить. Вот и деловой Сипец отъехал с мамкой от цеха. Каракулька долго разъясняла нам значимость ночной циркуляции, видно старик всех основательно накрутил.

Внизу под цистерной, включенный перед уходом Жуком, работает насос. Он гоняет бозо, забирая его со дна стоящей ёмкости и, подняв по трубе, сливает в верхнее отверстие. Ёмкость греется горячей водой, пущенной через рубашку охлаждения.

Ленка домыла полы в коридоре, я завёз с улицы бочки с МЭА и выгрузил вдоль батареи в цеху. Легче делать это, когда знаешь, что тебя ждет награда. Награда для самого себя. Жаль лишь, что наступило время, когда без этой награды делать уже ничего не хочется.

Ленка поставила наш убогий маленький телевизор на стол в раздевалке и пьет чай. Периодически выходим по очереди в цех проверить насос. Разговаривать с ней скучно, я перебираюсь на скамейку возле своего шкафчика, припиваю. Ночь лишь начинается, достаю когда-то начатую книгу, что валяется в числе прочих у Побраса - А.Толстой «Петр Первый».

-Наииииль! - пищит напарница, - ты смотришь за насосом?

-Да! Только что ходил, - через полчаса схожу, решаю я для себя. Не хотелось отвлекаться от начинающих подступать мыслей.

Выпитый пакет дешевого вина даёт о себе знать...

Мир мерк. Я затемнял его и сам погружался в его темнеющие своды. Я готов дарить немногочисленным людям вокруг меня импульсы доброты, удобрять клубни знакомств вблизи моей личности минералами эмпатии. Это может удаваться мне в порывах нахлынувшей тяги объять необъятное, структурировать ползучий хаос в ускользающей полосе длящегося настоящего. Когда ты останавливаешь черную череду несущихся в бездну пьяного забвения дней, поток времени замедляется подобно долгой многочасовой езде в пустой

электричке через сияющий на солнце снежный лес. И ты начинаешь пытаться залатать провалы внутри целостности отрезка осознанного существования, оставить осязаемые результаты от своего копошения в этой необъятной до гула в ушах пустоте, увидеть границы в этой одинокой вечности, схватиться хотя-бы через кого-то другого за очертания живого самого себя.

В такие дни часто застываешь с блуждающим внутри себя взглядом, чувствуя, как что-то огромное, но недоступное в своей рассеянности шевелит возведенные тобой границы, в которых ты разместил, отложил для сохранности всё понятное тебе, нужное, усвоенное, приобретенное, помеченное насечками на умершем прошлом. Такие дни полны насыщенностью созерцания, всё тлетворное, нагроможденное тобой в самом себе, отслаивается, как высохшая плёнка тины с металлических стенок бака, из которого слили воду. И вместе с этим распирает растущее стремление покорять пределы в себе.

Я знаю свои приливы и отливы, границы, до которых добегает волна и долетает пена. А наступают такие чистые дни после того, как заползёшь в темный лаз созданного тобой же лабиринта до самой узкой холодной черты, где пробираешься в манящий и ужасающий провал уже из последних сил, и в руках остается кончик той веревки, держась за которую, ты планировал выбираться назад. В такие моменты ты ищешь знаки, которые подает тебе смерть, стоящая за углом лабиринта, в неразличимой темноте. Волна тянет тебя назад...

А мир мерк, обессиливая настолько, что даже бег по строчкам книг требовал усилий:

«На Варварке стоит низенькая изба в шесть окон, с коньками и петухами — кружало — царев кабак. Над воротами — бараний череп. Ворота широко раскрыты, — входи, кто хочет. На дворе на желтых от мочи сугробах, на навозе валяются пьяные, — у кого в кровь разбита рожа, у кого сняли сапоги, шапку. Много запряженных розвальней и купецких, с расписными задками, саней стоит у ворот и на дворе. В избе за прилавком суровый

целовальник с черными бровями. На полке — штофы, оловянные кубки. В углу — лампады перед черными ликами. У стен — лавки, длинный стол. За перегородкой — вторая, чистая палата для купечества. Туда, если сунется ярыжка какой-нибудь или пьяный посадский, — окликнет целовальник, надвинув брови, — не послушаешь честью — возьмет сзади за портки и выбьет одним духом из кабака. Там, во второй палате, — степенный разговор, купечество пьет пиво имбирное, горячий сбитень. Торгуются, вершат сделки, бьют по рукам. Толкуют о делах: дела ныне такие, что в затылке начешемся. В передней избе у прилавка — крик, шум, ругань. Пей, гуляй, только плати. Казна строга. Денег нет — снимай шубу. А весь человек пропился, — целовальник мигнет подьячему, тот сядет с краю стола, — за ухом гусиное перо, на шее чернильница, — и пошел строчить. Ох, спохватись, пьяная голова! Настрочит тебе премудрый подьячий кабальную запись. Пришел ты вольный в царев кабак, уйдешь голым холопом...— Ныне пить легче стало, — говаривает целовальник, цедя зеленое вино в оловянную кружку. — Ныне друг за тобой придет, сродственник, или жена прибежит, уведет, покуда душу не пропил. Ныне мы таких отпускаем, за последним не гонимся. Иди с богом. А при покойном государе Алексее Михайловиче, бывало, придет такой-то друг уводить пьяного, чтобы он последний грош не пропил. Стой... Убыток казне... И этот грош казне нужен. Сейчас кричишь караул. Пристава его, кто пить отговаривает, хватают и — в Разбойный приказ. А там, рассудив дело, рубят ему левую руку и правую ногу и бросают на лед... Пейте, соколы, пейте, ничего не бойтесь, ныне руки, ноги не рубим».

Наступающее внутренне оживление отвлекает от чтения. Я кладу книгу на колени, заложив страницу полосой оторванной газеты, плескаю в кружку приторное порошковое вино и прикуриваю...

Помню, несколько лет назад нам давали за вредность талоны. Их можно было отоварить в магазинчике-кафешке

«Бахтияр» у центральной проходной. Его держала вороватая жена генерального директора. Цены там были, конечно же, завышены, ассортимент продуктов сер и убог. Студенты набирали полные сумки продуктов и несли домой.

Толстая, хамоватая, но где нужно услужливая и заискивающая, сама часто стоящая у кассы хозяйка кафе являла один из обязательных типажей, без которых картина заводской жизни была бы не полной. Сколько утащено, пристроено и накоплено в крепко сбитых хоромах подобных ухватистых хозяек, где дети и внуки в сытости и достатке растут, подобные родителям, так же по-хозяйски ступая по жизни? А может, страдают и стесняются в душном мире жирных притащенных пирогов, мечтая об ином.

Увидев рабочих