Сверхдержава - Сергей Дедович

– Да нихуя, Бедович, я тебе говорю, что я чувствую и что происходит, а ты мне ответ размером с курсач, что нет, чувствую я не это и происходит не это, ты, Мариша, дикая, всё навыдумала, у тебя перепады, а я так хорош, боже, как я хорош, как мощны мои лапищи, и потом удивляешься, почему я от тебя съёбываю, и кстати – я съёбываю.

И Марина Михайловна съебала, а когда она приехала в город, весна была уже в разгаре, и мы встретились на канале Грибоедова, и солнышко, издеваясь, сияло посреди сломанного неба, мы сидели на согретых им каменных ступенях, волны хотели нас, барочные дома́ созерцали презрительно, мы сидели, курили и расставались навсегда официально, я сказал Марине Михайловне:

– Можешь кое-что мне обещать?

– Смотря что.

– Если ты когда-нибудь почувствуешь, что кому-то из твоих близких невыгодно твоё счастье, разорви с ним всякие отношения так же безжалостно, как со мной сейчас.

– Хорошо.

Объятия, слёзы, я долго глажу волосы Марины Михайловны, а когда она успокаивается и несколько раз уточняет, что в этот раз мы расстались уже точно-преточно супернавсегда, мы расходимся, я возвращаюсь домой, курю, глажу Шизофрению, до вечера работаю, а потом считаю монетки и отправляюсь в универсам на берегу Фонтанки, чтобы купить себе какой-нибудь лагман быстрого приготовления или другой снеди, быстро уничтожающей человека изнутри, и вижу, как среди предночной тьмы через Измайловский мост проносится чёрная кавалькада с мигалками и сиренами, с полицией и военными, лишь через пять минут она кончается, и я могу пройти дальше, в магазин, на все деньги беру смертоносный лагман, сушёного помело, козинак из кунжута (очень важно есть кунжут), полбатона, встаю в очередь на кассу, достаю мобильный, гляжу в новости: умер Эдуард Лимонов – такие дела.

Демон-автор и демон-любовник, который вплёл свою жизнь в национальный эпос, подкрепил логос тюрьмой, но и этого ему стало мало – он пошёл в политические лидеры, зная, что власть ломает художников, уничтожает их, превращает в объект поклонения не только просвещённой аудитории, но и жаждущей крови толпы, с которой уже не сладить, – я верю, что Лимонов это понимал, а не просто захотел, как парфюмер Зюскинда, бросить себя толпе на растерзание, устав от мытарств земных – настоящих писателей в мире почти нет, и тем из них, которые есть, кое-что можно простить, нельзя только, чтоб они начали этим пользоваться – и точка.

В ту ночь я посвятил Марине Михайловне ещё одно стихотворение, оно вышло в АХУЛИ:

О бывшая, пусть нашим языкам

Не суждено соприкоснуться боле

И дрожью нисходить по позвонкам,

Томя друг друга в сладостной неволе,

Нам больше никогда не суждено,

Как молнии нельзя вернуться в тучу,

Как топору не сцелостить бревно,

Как не забыть твоё «Так будет лучше»,

Пускай не смаковать мне больше уст,

Трепещущих упругими краями,

Не слышать длинной нежной шеи хруст,

Белеющей под сжатыми ремнями,

О бывшая, пусть целостность любви

И нега понимания забыты,

Но помнят руки тонкости твои,

И помнят жар межбёдерья ланиты,

И помнит кожа губ твоих искру

И тяжесть двух грудных прикосновений,

И помнят уши «А!», и «О!», и «У!»,

А фаллос – тугость резких углублений,

О бывшая, смутьянка, во Христе

Коленопреклонённая сестрица,

Тебя я печатлею на холсте,

Что выльет свет на незнакомцев лица,

Кладу тебя слоями на харддрайв,

Веду на красный свет на светофоре,

Бросаю в волн кипучих овердрайв,

В цифровищно бушующее море,

Моею шлюхой будешь до конца,

Пока мы не сожжём весь мир (о Боже),

Ты будешь признавать во мне Отца,

Святаго Духа, Сына и Серёжу.

Пока достопиздейшая набиралась мощи для ответа на это, мне вновь позвонили из Альфа-банка (кстати, ненавидимого Лимоновым), я не платил им уже три месяца, однако в этот раз звонили не с угрозами – на том конце провода была ласковая звонильщица, она напела мне, что, поскольку бушует царь-вирус, они меня сейчас как поддержат, и как сделают рефинансирование, и как дадут мне каникулы на целых грядущих полгода, а когда они закончатся, то платить я смогу без процентов, вот такие они красавчики – я, конечно же, согласился, договор мне прислали имейлом, я его подписал, не читая – это оказалось большой ошибкой.

Великая русская мечта не становилась ближе, я выживал, я должен был платить за жильё, а денег у меня не было, после очередного проваленного собеседования я позвонил арендодателю: «Пётр Олегович, просто беда, дайте мне несколько дней» «Начинается, – ответил со вздохом Пётр Олегович, сдававший три пятикомнатных квартиры на трёх этажах этого дома, – сколько дней, у меня всё распланировано» «Не могу сказать, я ищу работу, но её нет…» «Мне неинтересны подробности, мне нужна только дата» «Я бы с радостью её вам назвал, но я не даю обещаний без уверенности, что их выполню» «Так не годится, Сергей, у меня два кредита, мне нужна дата» «У меня три кредита» «Будем мериться?» «Вы же начали сами» «Мне нужна только дата, у нас подписан договор» «А когда мы его подписывали, вы разве не говорили, что в счёт залога несколько дней отсрочки не будут проблемой?» «Да, но это только в последний месяц – живи его хоть весь за залог» «Тогда через месяц я съеду».

– Нормандия, Лен?

– Ну, знаешь ли…

Не успел я докурить, как Пётр Олегович снова позвонил и сказал: «Я перечитал договор, там сказано, что залог возвращается, только если ты прожил три месяца, а ты ещё не прожил три месяца, я тебе залог не верну», я послал засранца подальше, стал искать другое жильё – комнаты самые близкие территориально к моей, чтоб перенести туда вещи, не заказывая машину, выбрал комнату без залога, всего в трёх кварталах к югу, позвонил хозяйке квартиры, извинился, что звоню поздно, она сказала, что всё в порядке, её звали Анастасия, по голосу дама воспитанная, сказала, что в этой квартире мне будет хорошо, что соседи две юные леди, одна из которых – художница, и конечно, я понимал, что мне придётся завтра найти на аренду деньги, но выбора у меня не было, и мы договорились о том, что я приду завтра утром, и если договоримся, то вечером и заеду.

Мозг бился как сердце, руша черепную коробку, уснуть было невозможно, всё сжималось и горько ныло от несправедливости и обиды, я будто попал в мясорубку, сначала одним лишь пальцем, потом всей рукой и телом, каждая мелочь тянула следом другую