Дом на вересковой пустоши - Элизабет Гаскелл

ключ от поместья всякий раз, когда они куда-то уезжали. Мисс Дороти боялась его – и к лучшему, поскольку страх держал ее в узде, и мне было действительно жаль, когда она умерла. Что касается мисс Аннабеллы, то она терзалась из-за сестры, пока не подорвала свое здоровье, и мисс Корделии пришлось оставить школу, чтобы составить ей компанию. Мисс Корделия выросла некрасивой: слишком грустной и серьезной, – но обладала приятными манерами, к тому же в будущем ей предстояло унаследовать дядино состояние, так что я предполагала, что долго она не засидится. Правда, генерал сказал, что ее муж должен взять фамилию Мортон. И наша юная леди умудрилась влюбиться в одного из крупных владельцев фабрик в Драмбле – как будто поблизости уже не осталось ни лордов, ни обычных парней! Миссис Тернер умерла, и некому было рассказать нам об этом, однако я видела, как мисс Корделия худела и бледнела всякий раз, как семья возвращалась в Мортон-холл, и мне хотелось сказать ей, чтобы она собралась с силами и бросила этого прядильщика. Однажды, меньше чем за полгода до смерти генерала, она пришла к нам и, покраснев, как роза, сообщила, что дядя дал согласие, и хотя «он» отказался взять фамилию Мортон и был готов принять ее без единого гроша и дядиного дозволения, все наконец-то уладилось, и они планируют немедленно пожениться. А еще с ними поселится тетя Аннабелла, которая устала постоянно скитаться с генералом.

– Мои милые друзья! – сказала наша юная леди. – Он должен вам понравиться. Так и будет, я уверена: он такой красивый, храбрый и добрый! Знаете, он говорит, что один из его предков жил в Мортон-холле во времена Республики.

– А у него есть предки? – переспросила Этелинда. – Это по крайней мере говорит в его пользу. Не знала, что у хлопкопрядильщиков бывают предки.

– Как его зовут? – спросила я.

– Мистер Мармадьюк Карр, – ответила она, произнося каждое «р» со старинным нортумберлендским акцентом, смягченным прелестной горделивостью и стремлением отчетливо выговорить каждый звук любимого имени.

– Карр, – повторила я, – Карр и Мортон! Да будет так! Это было предсказано в стародавние времена!

Но она, слишком поглощенная мыслями о своем тайном счастье, не обратила внимания на мои неуместные слова.

Ее муж был и остается хорошим человеком и настоящим джентльменом. Они никогда не жили в Мортон-холле. Как раз когда я писала эти строки, пришла Этелинда с двумя новостями. И не говорите мне, что я суеверна! В Мортоне нет никого, кто знал бы историю сэра Джона Мортона и Алисы Карр, и тем не менее, первой частью особняка, которую снес строитель из Драмбла, оказалась старая каменная столовая, где роскошный обед для проповедников превратился в прах – плоть от плоти, крошка от крошки! И улица, которую собираются проложить прямо через комнаты, по которым леди Алису протащили в невыносимом отчаянии из-за непримиримой ненависти ее супруга, будет называться Карр-стрит.

А у мисс Корделии родился ребеночек, маленькая девочка, и она приписала карандашом две строчки в конце записки, присланной ее мужем, сообщая, что собирается назвать ее Филлис.

Филлис Карр! Я рада, что он не взял фамилию Мортон. Я предпочитаю, чтобы имя Филлис Мортон оставалось в моей памяти безмолвным и невысказанным.

Полжизни назад

Перевод. Е.Н. Пономоренко

Глава 1

Полжизни назад в одной из долин Уэстморленда жила одинокая женщина по имени Сьюзен Диксон, хозяйка небольшого фермерского дома и примерно тридцати-сорока акров земли. Вдобавок к тому она владела наследственным правом на овечье пастбище вплоть до диких холмов, нависавших над озером Бли-Тарн, и в местном понимании считалась довольно зажиточной. Ее дом не сразу углядишь с оксен-феллской дороги, что между Скелвитом и Конистоном. Добраться до него можно по тракту, проложенному в болотистой почве повозками, которые время от времени приезжают сюда за торфом из Оксен-Фелла. У обочины с журчанием, бежит ручеек – славный попутчик, скрашивавший одиночество на всегда пустынной дороге. И вот она, ферма, в нескольких милях от Конистона: серый каменный дом и хозяйственные постройки по углам зеленой, поросшей бурьяном поляны, над которой ярким летним днем простирает свою мрачную тень могучий печальный тис – словно ангел смерти в самом средоточии тепла и света. Позади дома двор спускается к темному пруду, который наполняется свежей водой из каменной цистерны, куда непрерывной и мелодичной струйкой стекает тот самый ручей. Из цистерны пьет скот. Домочадцы приходят к ручью наполнить кувшины питьевой водой – процесс неторопливый, но не лишенный прелести. Водонос берет с собой узкий лист папоротника и, вставив его в расщелину серой скалы, направляет сверкающий поток через прохладный зеленый желоб.

Нынче дом совсем не такой, каким был при жизни Сьюзен Диксон. Тогда каждый ромбик стекла в оконной раме сверкал чистотой. С пола можно было есть, а в оловянных тарелках и полировке большого дубового шкафа (иначе сказать – буфета) в парадной кухне – увидеть свое отражение. Мало кому из посторонних удавалось зайти дальше этой комнаты. Время от времени случайные путники, привлеченные живописной уединенностью местечка и необыкновенной чистотой дома, заходили на ферму и предлагали достаточно (по их мнению) денег, чтобы хозяйка пустила их в качестве постояльцев. Никаких хлопот, уверяли приезжие: они будут целыми днями бродить по округе или рисовать пейзажи, их вполне устроит та пища, которую она готовит для себя, либо они могут раздобыть все необходимое в гостинице «Уотерхед» в Конистоне. Но ни щедрыми суммами, ни любезными речами не удавалось смягчить каменное выражение лица или изменить бесцветный тон равнодушного отказа. Никакие уговоры не могли заставить хозяйку показать другие комнаты дома, кроме первой, и даже уставшие странники не получали приглашения сесть и отдохнуть, а если кто посмелее да понахальнее делал это без спросу, Сьюзен стояла над ним в ледяном молчании, будто оглохла, или отвечала краткими односложными фразами, пока незваный гость не уходил. Те, кто вел с ней дела по продаже скота или продуктов с фермы, говаривали, что эта женщина своего не упустит и с ней особо не поторгуешься. Она трудилась без устали, не жалея себя ни в поле, ни на рынке, пытаясь извлечь побольше выгоды из своего урожая. В поле она подгоняла сенокосцев быстрыми уверенными взмахами граблей, двигаясь плавно и бесшумно. На рынок приходила одной из первых, осматривала и оценивала овес на прилавках, а затем с мрачным удовлетворением возвращалась к своему более чистому зерну.

Те, кто служил ей верно и долго, были скорее ее соратниками, чем слугами. И Сьюзен