Сегамегадрайв - Сергей Дедович

Я был с ним согласен: не выходит. А критики в сильных выражениях сильное правительство не боится — оно её использует для улучшения своей работы. Однако никакие правительства не могут всерьёз помешать любить друг друга тем, кто способен к такой любви — и для такой любви совсем не обязательно всем миром одномоментно сжигать паспорта. Дед говорил: «Я вас, сопляки, научу делать хороших политиков будущего! Это нетрудно. Просто возьмите, подонки, и не будьте уёбками. Сами увидите, как иные из тех, c кем вы обошлись хорошо, придя к власти, не будут мстить состоящему из вас народу. Ну, как вам такое?!»

Одного из крепко-слабых парней звали Максим, и дед постоянно до него докапывался: «…и ни одна, слышишь, Максим, паразит, ни одна структура не может превзойти добродетель человеческой природы — она может лишь создать иллюзию, что такое возможно, сучий ты потрох! И это только кажется, что ничего правительства не боятся — как бы не так, Максим! Правительства ничего в мире не боятся так сильно, как народного гнева. Повторяю, Максим, правительства больше всего на свете боятся лично тебя-долбоёба!» Максим просто хотел, чтобы дед отстал, и ни с чем не спорил, но деду нужен был оппонент, чтобы у него был повод транслировать свои вызревавшие без малого век идеи всей палате. Он спешил распространить себя, ему оставалось недолго.

Если Максим всё-таки решался ответить деду что-то вроде: А что сделаешь, мир таков, каков он есть, и его не изменить, — то дед обрушивался на него: «Я тебе сейчас, Максим, скажу, что делать: иди на хуй! Мир — одно сплошное изменение. Единственное, что мешает ему меняться, — это твоя ссаная пассивность. Ты задроченная ржавая шестерня, Максим. Ты не веришь, что возможна жизнь без войн и несправедливости, как пещерный человек не верил, что возможны самолёт или телевизор. Пока они кажутся чудом таким дегенератам, как ты, их уже изобретает твой сосед — а если не их — значит, то, что к ним приведёт. Да, политики такие же ссаные мудоёбы, как ты, но мир не изменится, пока ты не перестанешь всё сваливать на политиков. Потому что, делая это, ты оправдываешь свою бездеятельность и не ищешь корень общественных проблем именно там, где он находится — в тебе. И таких злоебучих мракобесов, как ты, миллионы! Возьми ответственность на себя, и политика станет номинальной! Влияй, Максим, Влияй! Если не влияешь — ты лох!..

Когда Максима выписали, Максимом стал я. Буквально. Дед не просто стал до меня докапываться, он стал называть меня Максимом. Я его не поправлял из сочувствия. Старики постоянно глядят, как молодые недовольны тем, о чём они в свои годы и мечтать не могли. Им нужно давать выпустить пар. И дед выпускал — хотя я даже не вступал с ним в разговоры: «Какая тебе, нахуй, революция, Максим, щенок ты безмозглый?! Поменять людоедов на живодёров? Не от власти надо освобождать людей, а от них самих — что эффективно и совершенно легально, глупое ты божедурье!..»

Я лежал и нагонял ужас на правительства Земли, всасывая третью капельницу за день. Мне их ставила крутая медсестра — байкерша с татуировками. Она как-то услышала, что дед меня называет Максимом, и посмотрела на меня вопросительно. Я сказал, что это норма. Шесть дней я был Максимом. Я терпел. Я подарил деду книгу «Тошнота» Сартра. Начал было читать, но подумал, зачем мне эта история в таком состоянии, пусть лучше дед читает, может, хоть помолчит. Не помогло. Зато теперь дед меня хвалил: «Такая интересная книга, Максим, спасибо тебе большое!»

Я всё ещё не мог ничего есть. Нам каждый день подавали один и тот же суп под разными названиями. А на закуску — суфле. Знаю, суфле звучит как что-то вкусное, но то суфле было похоже на перемолотые и переваренные кости. Как будто в той, дорогой больнице готовили нормальную еду, а её из объедков делали суфле для алкашей в инфекционке.

Вся Москва обсуждала мои эпикалии[18]. Когда Медоед узнал, что со мной, то поднял всех на уши. Они с пацанами вышли на главврача: что там с Санёчком, дайте ему это и вон то. А никто не знал, что с Санёчком. Санёчек придумал новую форму извращения. В инфекционке Санёчек не мог спать, потому что к нему вернулся аппетит и он постоянно хотел есть. Постоянно ждал очередного приёма пищи. Но когда эту хуету приносили, Санёчек вновь убеждался, что есть это невозможно. Поесть из мусорки рядом с «Дикси» — и то было лучше, чем это суфле: как будто тебе нарыгали в тарелку. Поэтому Санёчек находил в соцсетях аккаунты, где выкладывали видео приготовления еды, и смотрел. Ему очень нравилось. Чуваки помыли в речке камень и шинкуют на нём стейки, томаты, чеснок — объедение. Какая-то деваха из Лос-Анджелеса показывает в камеру факи, а потом готовит торт. Санёчек испытывал к ней лютую ненависть. Санёчку хотелось приехать к ней в город, зарезать её и съесть перед камерой. Если бы Соня иногда не привозила Санёчку нормальной еды, неизвестно, чем бы всё это кончилось.

* * *

Вспышка — и у моей постели сидит Землемер с отсутствующим лицом. Едва выдавливая слова, расспрашивает о моём здоровье. А потом рассказывает, что игра была уже почти готова, когда ФБС её прикрыли. Им даже стараться особо не пришлось, они просто сначала наполнили студию Землемера деньгами, а потом резко обрубили кэшфлоу. Вкусившая крови система быстро зачахла от жажды. Это случилось пару месяцев назад, Землемер только-только начал отходить от потрясения, и ему захотелось поделиться этим со мной, наблюдавшим весь путь создания игры.

Землемер сказал: «Когда это случилось, я испытал странное чувство. Я понял, что уже знал, что так будет. Что это предписано сюжетом. Ты, наверное, слышал о концепции "самоубийство бога". Игра должна быть опасной, чтобы быть игрой. Игра содержит в себе потенциал собственного уничтожения. И этот потенциал реализуется на всех уровнях — в нужный момент сюжета. В игре есть немыслимая свобода действий, но всё в ней зависит от всего, а концы замкнуты. Реальность постоянно убивает себя, чтобы жить дальше. Понимаешь?»

У меня не было сил говорить, и я кивнул. Землемер сказал: «Из этого следует наиболее интересная часть. Свобода живёт внутри ограничений. Она