Сегамегадрайв - Сергей Дедович

В PSYNA участвовали практически все художники и авторы, о ком я рассказал выше. PSYNA не выставка, не концерт, не спектакль, не ток-шоу, и не всё это сразу, и не пресловутое целое, превосходящее сумму частей. PSYNA не нуждается в любом превосходстве — оно для неё примитивно, оно могло бы даже быть для неё оскорбительно, если бы PSYNA можно было оскорбить. PSYNA не нужно, чтобы вы были впечатлены. PSYNA не нужно вам нравиться. PSYNA не нужно, чтобы вы в неё верили. А потому и мне не нужно, чтобы вы поверили мне. Я разрешаю себе вам не нравиться.

Кто-то считает меня создателем PSYNA. Это меня забавляет и печалит. Это говорит о том, как в людях мало истинной веры. Как я уже сетовал выше: только лишь анализ, и никакого поиска.

XIII. Как я стал Максимом

Давай поспорим,

Что беда станет горем, —

так пелось в любимой песне медиахудожника Вани Пасти. Мы хоронили Пасть тяжёлой от влаги осенью. Он жил в Питере и настолько там всех одолел, что его сослали в Москву. За каких-то полтора года он в ней превратился в непотребного бомжа и умер — от бухла с таблетками. Становилось ясно, что дальше похороны будут только чаще.

Отпевания Пасти выглядели как артхаус. Мертвец и семь разномастных людей, в большинстве друг другу неизвестных, — те из знакомых Пасти, кто случайно оказался в Москве, среди них и я. Тащил похороны батя его бывшей. И сама бывшая присутствовала. И нынешняя, рядом с которой Пасть и отдал концы. Отпели. Сожгли.

Время стало тугоплавким. Появневшая близость смерти помогла мне наконец-то научиться говорить «нет». Я разговаривал с заказчиками по-пацански. У нас был заказ от чуваков, которые делали музей коней на ВДНХ. С манежем: клоуны, животные, медведь против жирафа, что-то такое. Думаю, жираф задрал бы медведя. Но вернёмся в отдел коней.

Когда на нас вышли создатели музея коней, им уже нужно было сдавать проект. И у них всё было хорошо. Качественный современный интерактивный музей. Только одну последнюю инсталляцию они сделали как бык поссал. Как-то изначально не увидели, что делают хуйню, и поняли это только в последний момент. Обратились к нам за спасением. Говорят, денег очень мало, всего сто пятьдесят тысяч, можете сделать лучше?

Суть инсталляции следующая. Есть среднеполигональная имитация залитого солнцем поля. Вдалеке по полю бегают кони. Когда ты подходишь, то один из коней подбегает к тебе, и у тебя с ним случается фото. Но выполнено это очень топорно, с помощью хромакея. Выходит фото уровня тридцатилетней давности. Мы взялись улучшить.

* * *

Вспышка — и я в поле с конём. Мы убрали хромакей, поставили нормальную камеру, добавили света и стали обрабатывать всё это нейросетью (кстати, это всё сказки, что ИИ хочет нас уничтожить, на самом деле он любит нас и хочет выебать[17]). Конечно, это было всё ещё говно — но стало заметно лучше. Заказчики стали требовать, чтобы было ещё лучше. А лучше за сто пятьдесят тысяч сделать было невозможно. Нет бюджета — нет сюжета.

Я прихожу домой после тренировки, выхожу на созвон, подключается их главный. Страшно недовольный бугаина. Орёт как дышит. А я только что подтянулся тридцать раз, и он мне представляется изначально поверженным ублюдком, просто живой рекламой презервативов. Я спокойно говорю ему: «Мужчина, не нужно так со мной разговаривать. Мы не потерпим редукционизма. Если продолжите в том же духе, то мы просто закроем договор и больше не будем с вами работать».

Бугаина становится попроще. Наш техдир вдохновляется, пишет мне в личку: «Красавчик», — и тут же объясняет клиенту популярно, почему инсталляция выглядит именно так, как выглядит, и почему раньше было пиздец как хуёво, а теперь просто хуёво. Сделать из пиздец хуёво просто хуёво в Москве за сто пятьдесят тысяч — это уже большой успех.

В тот день я сказал всем непрофессионалам мира: «Пожрите говна, потому что главное — это любовь, уважение и добросовестность».

* * *

Всё постоянно перестаёт работать. Всё, что ты понял, к чему привык. Наша хрупкая заёрзанная реальность постоянно трансформируется. Иногда кажется, что ты всё понял, но это не так. Перед тобой всегда неизведанность. Очередная пропасть, в которую нужно шагнуть. Всё, что было хоть каким-то ориентиром, растворяется прямо в руках. Нужно формировать себя заново.

Я верю в то, что люди умирают намного чаще, чем раз в жизни, просто они этого не знают. Я умер за свою жизнь много раз. А в какой-то момент у меня наступила старость. Я ничего больше не хотел делать. Не хотел выходить из дома. Не было на всей земле чего-либо, что меня бы не заебало. Хотелось делать что-то охуенное, но для этого нужно было самому быть охуенным, а это сложно. Просто считать себя охуенным недостаточно, нужно постоянно себе доказывать, что ты охуенный — а себя не наебёшь.

Я пил три или четыре месяца кряду, мой неокортекс инволюционировал и жидчал, я превращался в исковерканную версию себя. Меня не узнавал Face ID. Я перечитывал «Степного волка» Гессе и устраивал неконтролируемые внутренние перформансы. Работал в баре. Договорился с барменом, чтобы он пробивал мне водку за сотку и делал с ней физз. Потому что пить водку девять часов подряд сложно. А физз с газировкой и ликёром — нормально.

Был злой рассвет, я подумал, что пора домой, рассчитался с барменом, он дал мне травы, я скурил её во дворе бара, и она меня обняла как нелюбимая женщина. Я приехал домой, взял первый выпуск газеты МИЛКО, обоссал его и облизал, снимая это на видео. Посмотрев его, редакция МИЛКО пришла в задумчивый неоплатонический восторг. Тебе не мерзко — это бухое исследование. Ты умозаключаешь: солёненькое, вот и всё. Собачья философия. Как у Диогена и киников. Да, перед смертью я увижу, как лижу обоссаный МИЛКО. Максимально стрёмно, но почему бы и нет. Чем ты старше, тем больше ценишь такие моменты — или хотя бы способен их помнить.

* * *

Одержимый всеми демонами, я стремил себя в бурое грядущее. Была ночь, и я приехал на Бекетова из Благо Наго, уже изрядно красивый,