Том 2(2). О времени и реке. Роман (окончание) - Томас Клейтон Вулф

замечал ли он меня? — жестоко насмехался Фрид. — Я не замечал, чтобы он меня замечал, ха-ха! «А кто этот простецкого вида парень, который только что говорил с вами, мистер Стерлинг? — О, этот! Ах, я даже не знаю, старина, какой-то низкородный тип, который плыл вместо со мной на корабле, когда я первый раз добирался сюда!.. Даже не могу вспомнить его имя! Зверски развязный грубиян, я считаю!» Конечно! Конечно! — кивнул он. — Вот так оно все и было! Корчил из себя шишку передо мной, знаете ли! Я не был достаточно хорош для него! И все время эти английские ребята тайком смеялись над ним…

Они были ошеломлены яростью его рычащего нападения, замолчали под гипнотическим принуждением выражения его темного, сурового лица, его лихорадочных глаз и хриплой горечи в голосе, который в конце концов стал резким, высоким и задыхающимся: юноша, казалось, прилагал усилия, чтобы выпустить на свободу одной взрывной тирадой весь груз концентрированного страдания, разочарования и поражения, которые изнемогали и источали яд, отравляя его сердце. Однако, как только он остановился, темный, суровый, полный горечи, злобно сверля их своими полными яда глазами, замолчав исключительно из-за сбившегося дыхания, а не из-за отсутствия дальнейших проклятий, они собрались с духом и все вместе наехали на него.

В следующую секунду последние остатки сдержанности, джентльменского этикета, учтивости и толерантной изысканности, которыми они пытались украсить себя, исчезли, и они принялись визжать, рычать, кричать, обвинять и отрицать, неразрывно запутавшись в одной общей, возмутительной и бесславной схватке. Насмешки, проклятия, оскорбления и обвинения наполнили воздух, и все они кричали одновременно, и из этой ревущей словесной перепалки можно было вычленить и расшифровать лишь обрывки и обломки их оскорблений, буйство горьких и резких криков, например, такие фразы, как:

— Да вы никогда не могли вписаться в местное общество!

— Это потому что такие грубияны, как ты, создают всем остальным плохую репутацию!

— Почему, черт возьми, всем остальным приходится страдать из-за того, что ты говоришь и действуешь, как неотесанный гангстер из Ист-Сайда?

— Вот-вот! Они думают, что все американцы неотесанные хулиганы, потому что они до этого успели повстречать несколько таких, как ты!

— Ах, да ладно! Ребята, вы что, серьезно? Мне больно это слышать. Вы все чувствуете то же самое, что и я, но ни один из вас не может набраться достаточно смелости, чтобы сказать об этом!

— Да ты так страдаешь, потому что эти английские парни никогда не желали иметь ничего общего с тобой — это все, из-за чего ты переживаешь!

— Да что ты? А с тобой они, можно подумать, чертовски много общались, не так ли? Даже несмотря на то, что ты действительно пытался говорить с английским акцентом…

— Ты чертов лжец! Я никогда не пытался говорить с английским акцентом!

— Конечно, пытался! Все это слышали! Только твой акцент топором не вырубишь, так-то! И кстати, ты пытался подлизываться к той компании парней из Крайст-Черч колледжа в первый год, когда сюда приехал.

— Кто это такое говорит?

— Я говорю так — вот кто! Вы с Томми Вудсоном оба…

— Попрошу не упоминать моего имени вместе с именем Томми Вудсона! Нечего сравнивать меня с этим пьяницей!

— Ах так? С каких пор это ты начал обзывать его пьяницей?

— Да я всегда называл его так! Потому что он такой и есть!

— Конечно, он такой и есть, но ты ведь так не думал в первый свой год здесь, а? Ты ходил с ним повсюду и не желал иметь ничего общего ни с кем из нас, остальных! Ты думал, ты на его шее в рай въедешь, не так ли? Но ты видел, как быстро он тебя кинул после того, как начал дружить с этими ребятами из Крайст-Черч колледжа! Он дал тебе от ворот поворот, не так ли? Вот когда ты начал называть его пьяницей!

— Это ложь! Не так все было!

— Конечно, именно так все и было!

Рычащая смесь их злобных слов вскипела, забурлила, поднялась; они срывали друг на друге свою злобу, свой многотонный груз оскорблений, страданий и обид. Наконец, все это утихло, но скорее от истощения, а не по какой-то более благой и приличной причине. И когда шум затих, Стерлинг, с двумя пятнами пылающего румянца на бледном лице, полностью вышедший из своего обычного состояния холодного элегантного презрения, заговорил высоким, взволнованным, почти истерическим тоном:

— Твои нападки просто глупы! На этом ты далеко не уедешь! И это так неотесанно! Так грубо! В конце концов, нет никакого оправдания твоей невероятной вечной грубости! — он произносил это слово протяжно, как «гру-убость», его тонкие руки дрожали, и два красных пятна свирепо горели на худом бледном лице; в этих пятнах и в этом горьком протяжном «гру-убость» было что-то ужасно плачевное и бесполезное.

И в конце концов, когда все их резкие выкрики затихли, снова выступило на первый план темное озлобленное лицо юноши-еврея; он обвел их усталым взглядом и снова захватил их под свое гипнотическое влияние. Ибо, как будто сдаваясь и понимая теперь то, что было уже очевидно — что его дикий, разочарованный дух обладал жесткостью и целостностью, бесстыдной убежденностью, некрасивым, рычащим, но открытым и честным мужеством, которого у них самих не было, — они сидели и смотрели на него молча, каким-то образом передавая посредством этого молчания чувство горького и неохотного уважения к нему, окончательную свою капитуляцию, согласие и поражение.

И он тоже, когда наконец заговорил, — заговорил устало, с горьким чувством поражения, как если бы понял тщетность своей победы над ними, бессмысленность дальнейшего изрыгания оскорблений, ругательств и обвинений на людей, которые знали всю горькую правду, заключенную в его жалобах, не хуже, чем он сам.

— Ну уж нет! — тихо сказал он через мгновение, с теми же интонациями горькой, усталой покорности в голосе. — К черту это все! И черт возьми, что толку пытаться делать вид, что это не так? Вы, ребята, все знаете, как оно все на самом деле! Вы приезжаете сюда и думаете, что сейчас попадете прямо на вершину мира! Вы думаете, что эти парни немедленно полезут к вам обниматься и целоваться, потому что они же так любят американцев! И что происходит на самом деле? — он горько рассмеялся. — Вы это мне будете рассказывать? Христос с вами! Вы можете учиться здесь в течение трех лет, и ни один из них никогда не проявит к вам ровным счетом никакого интереса! Вы можете съесть свое сердце в их честь и сколько угодно пытаться копировать их, но когда вы уедете